Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

какие носят дзёро невыдающихся талантов, однотонное и даже без цветных нитей. Волосы распущенные, уже не до поясницы, но до лопаток. Никаких черепаховых заколок и кандзаси – и никакой пудры на лице, потому что никакого больше притворства. У той, на кого Кёко теперь смотрела во все глаза, дивясь контрасту и мастерству не быть собой, были заострённый узкий нос, пухлые и бледные губы, а лицо вовсе не круглое – такую форму она придавала ему с помощью туши, – а безупречный овал.

Сидеть близко к самозванке-таю оказалось тем ещё испытанием – саке от неё разило так, что Кёко и сама немного опьянела. Странник же кивнул присутствующим, и хяку-моногатари наконец начался. Вернее, продолжился.

– Господин Странник ранее говорил, что некоторых девочек удочеряют лишь для того, чтобы потом продать, – подала голос первая ойран, и холод, покалывающий на кончиках пальцев, от которого больше не спасали очаги, сгустился. – Такао-даю была именно из таких. Один нечистый на руку чиновник выкупил её у рыбаков, а сразу, как в двенадцать первая кровь пошла, – отдал сюда.

Одна бирюзовая свеча погасла.

– Хозяйка одного окия хотела её купить, но госпожа Ёсино им отказала, – продолжила следом замотанная в шаль дзёро. – Такао гейшей могла стать, да ещё такой хорошей! Танцевать умела ничуть не хуже, стихи плела, как шёлк, выучилась иностранному языку у одного торговца, который переехал жить в Киото… Если бы не Ёсино, судьба Такао была бы совершенно иной!

Погасла ещё одна свеча.

– Она кошечек любила. Одну тайком однажды пронесла, а яритэ, как узнала и нашла, назло утопила ту в колодце…

– Когда Такао было восемнадцать, она забеременела от одного клиента, но у неё случился выкидыш.

– Говорят, когда-то в неё влюбился молодой актёр театра, но он знал, что ему никогда не хватит денег выкупить её, и покончил с собой прямо на сцене, когда Такао сидела в первом ряду.

– А один молодой даймё хотел на ней жениться! Даже согласился столько золота Ёсино выплатить, сколько Такао весит, но незадолго до дня сделки пропал, потому что родня воспротивилась такой невестке.

Ещё четыре свечи испустили последнее дыхание, белёсый вязкий дым затопил альков. А за ними и три следующие погасли, потом четыре, пять, шесть… Каждая юдзё рассказывала то, что знала о великой таю. И не было в их историях ничего хорошего, потому что его и не может быть в жизни женщины, которая не принадлежит сама себе. Вот уж действительно хяку-моногатари кайданкай – страшные рассказы в темноте.

Датэ Цунамунэ со звоном отставил чашку, упёр руки в согнутые колени и открыл рот, но заговорить не успел. Его опередили.

– Моё настоящее имя Эи Нагайэ, и я синдзо великой Такао-даю из Симабары, – произнесла женщина, которая звалась госпожой и старшей сестрой Кёко ещё вчера. – Из-за меня Такао-даю заразилась сифилисом, умерла и обратилась злым духом.

– Сифилисом?.. – прошептал Датэ потрясённо и стиснул деревянную лягушку в кулаке до побеления костяшек. Кёко подумалось, что зря Странник его впустил и позволил принимать в изгнании участие.

– Вздор! Враньё! В «Бэнтэн» не пускают таких! – встрепенулась безымянная юдзё из своего угла. – Я имею в виду больных и всяких там нечистых. В нашем доме никогда подобного не было, чтобы сифилис и тем более таю!..

Эи судорожно вздохнула, но не замолчала, не стала оправдываться и бежать, как Кёко от неё ждала. Выдержала паузу, чтобы все успокоились и притихли, и тогда начала:

– Если Такао удочерили, обучали, кормили и одевали, чтобы продать, то у меня не было и этого. Я родилась тринадцатым ребёнком в семье, а еду у нас было принято делить по старшинству – младшим даже крошек обычно не доставалось. Поначалу всё так, как слухи утверждают, складывалось: Такао нашла меня, умирающую, и взяла под своё крыло, обернула в ласковые мягкие перья, синдзо нарекла. Но когда голодаешь так долго, этот голод становится твоей частью и отказывается утихать… Мне было мало. Я училась старательно, всему, что Такао показывала, и то, как легко у неё это выходило – талант, который я раньше с везением путала, – заставило меня мечтать тоже однажды получить ранг. Однажды, на церемонии, куда меня пригласили прислуживать, я приглянулась одному из министров… Я не имела права принимать его предложение – даже юдзё тогда ещё не была, – но нарушила запрет. Госпожа пришла в бешенство. Сказала, что, раз так, быть мне синдзо до конца моих дней, как всем некрасивым служанкам. А если посмею уйти, то всё, на что смогу рассчитывать, – это обслуживать «немытых работяг». Тогда я так разозлилась – так разозлилась! – что всё готова была отдать, лишь бы обернуть против Такао её слова.

– Что ты сделала, Эи? – прошептал Датэ, подавшись к ней, и в пальцах Странника едва слышно зашуршали амулеты, когда он вытащил несколько из-за пояса.

– Такао мало пила, – сказала Эи, ладони её нырнули под широкие рукава и задрожали там, взгляд она не отрывала от пола, как и положено, когда признаёшь вину. – Максимум пару глотков вина во время ужина. Я купила у одного из гостей, аптекаря, одно запрещённое лекарство, которое раньше от бессонниц и истерии назначали… И подмешала ей. А когда оно подействовало, провела в «Бэнтэн» мужчину. Он всё Такао на улицах осаждал, работал на пристани в Оцу и, разумеется, денег на свидание с Такао не имел, но очень о том мечтал… «Немытый работяга», словом. Позже оказалось, что у него был сифилис.

– Как ты могла?! – взревел Датэ, вскочил с дзабутона, но тут же осел обратно, скованный по рукам и ногам одной из заговорённых бумажных лент, кои Странник раскрыл перед лицом шуршащим веером. – Я же помню, помню всё, о чём ты говоришь! Как она подобрала тебя ещё ребёнком! Оберегала, точно дикая кошка своего котёнка. И так ты отплатила ей за доброту?! Я принесу меч и отрублю тебе голову! Именно так поступают с гадюками!

Эи дёрнулась всем телом, втянула шею в ворот кимоно и съёжилась, но непонятно от чего – от стыда или же от страха. Все остальные юдзё молчали, и Кёко с ужасом заметила, что эта история не поразила их так же, как её или Датэ, потому что была им хорошо известна. Что ж, неудивительно, что Такао так налегала на алкоголь – удивительно то, что на него здесь не налегали все остальные. Как вообще можно жить с такой ношей на сердце и не захотеть вырвать его, гнилое, из груди?

– Продолжай, Эи, – велел неожиданно строгим голосом Странник, когда Датэ не осталось ничего, кроме как угомониться, рыча и ёрзая в оковах