Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Сотая свеча уронила последнюю каплю воска на пол и затухла. А следом явилось обещанное ею чудище.

– Не смотри наверх, не смотри наверх, не смотри наверх… – убеждала себя закутанная в шаль дзёро, единственная, кто остался сидеть на своём месте, подобрав к груди коленки. Гарцующий свет раскачивающихся фонарей проложил зазубренные тени к её носкам, с висков из-под вьющейся чёлки катился пот, когда она пересиливала инстинкты и упрямо тянула задирающийся подбородок вниз. – Не смотри, не смотри… – И всё же вдруг посмотрела, когда ощутила чьё-то дыхание на затылке. – Ох, слава Идзанами! Там ничего нет!

Да, на потолке и вправду уже ничего не было.

Потому что огромный мононоке Такао-даю стоял у дзёро за спиной.

То, что это никакой не ноппэрапон, стало понятно сразу. Глаза у неё всё-таки были, правда, зашитые, как у тех, кто, по опасениям окружающих или родственников, практиковал тайное колдовство и от кого хотели защититься даже после смерти, «запечатать». Нос тоже был – маленький, аккуратный, – да и рот. Но из последнего торчал бутон ликориса, похожий на лезущего из горла окровавленного паука. Такими же, не то вышитыми, не то живыми лилиями и золотом было выедено всё её роскошное – под стать великой таю – красное кимоно, запахнутое справа налево, как одежда покойников. А заколок в высоко собранных, покрытых воском волосах торчало так много, что они образовывали корону, цепочки на них так громко звенели, что почти заглушали звон бубенцов на поясе Кёко. Ноги длинные-длинные, но руки, схватившие вздрогнувшую дзёро за плечи, – ещё длиннее, с узловатыми пальцами, покрытыми язвами, в которых вместо крови растёкся дёготь. Кёко ещё никогда не видела настолько прекрасных мононоке – и в то же время таких уродливых.

«Вот, значит, как выглядит паучья лихорадка во плоти».

Впервые Кёко чувствовала, чтобы к запаху мононоке примешивался запах болезни. Кислый пот, засохший на грязной коже, и моча с рвотой на нестиранном месяцами белье – и всё это под удушающей сладостью цветов и благовоний. Кёко аж затошнило.

– Не дайте ей себя коснуться! Бегите наверх! – крикнул Странник остальным. Но не дзёро – для неё было уже слишком поздно.

Там, где её за шею обхватили иссиня-чёрные пальцы, вмиг вздулись волдыри, а там, где кожи дзёро коснулись ожившие на красном кимоно ликорисы, – похожие на них язвы. Цветы обняли её со спины, принялись баюкать в мягких, цепких лепестках. Кёко буквально видела, как душа дзёро застряла у той в горле, на подходе к распахнувшемуся в беззвучном крике рту, прежде чем жизнь угасла в её глазах. Болезнь, от которой обычно умирают за несколько недель, пожрала дзёро за считаные секунды: язвы раскрылись по всему её телу, как бутоны, и кровь хлынула вперемешку с гноем. Из хватки мононоке дзёро не выпала, а вытекла – и разлилась по полу зловонным месивом.

Бубенцы на поясе Кёко били тревогу, как храмовые колокола. Послышалось надрывное кошачье мяуканье, а затем что-то дёрнуло Кёко за рукав – то Странник не дал ей столкнуться с ринувшимся напролом духом, повалив их обоих на раскуроченные обломки столов. Он накрыл Кёко всем своим телом, вжался так, что они стали повторять изгибы друг друга, как если бы срослись. Даже яшмовый оберег идеально лёг в ложбинку под её шеей, и волосы их, одинакового цвета вороньего крыла, тоже переплелись, спутались, образовывая длинное птичье крыло.

Кёко поняла, что не может дышать. Сразу по нескольким причинам.

«Тяжёлый, – подумалось ей. – Как три мешка риса, наверное. Нет, целых пять. И пахнет вкусно: мылом, дымом, лесом… Уткнулся в меня. В ухе щекотно. Но что он вообще делает?!»

А делал он то же, что и всегда, – защищал. Такао набросилась бы на кого-то из оммёдзи в любом случае, и, вероятно, Странник решил, что пусть лучше это будет он. И теперь она сидела прямо у него на спине, как большой красно-золотой жук, и её ликорисы медленно расползались у Странника по щекам. Она же и вдавливала его в Кёко так, будто их обоих пыталась переломить пополам, и ему пришлось выставить руки по бокам от её головы, чтобы этого не случилось. Не человеком он был и потому силы тоже имел нечеловеческие – лишь благодаря им продержался, пока Кёко не протиснула пальцы между их телами и не вытащила из-за его пояса особый талисман.

«Так вот для чего нужно учиться использовать офуда без слов!» – Странник ни одного вслух не произнёс, но талисман сразу вспыхнул.

Фарфоровое лицо с зашитыми веками, которое уже выглянуло из-за его плеча и подобралось к Кёко так близко, что паучья лилия во рту мононоке почти поцеловала её, наконец-то исчезло. Вместе с ним исчезло давление, почти ломающее Страннику кости, и он резко отпрянул назад и поднялся.

– Она тебя коснулась! – воскликнула Кёко, хватаясь за него и тоже подскакивая. – Ты заразился? Повернись! Покажи мне!

– Я в порядке. Это вас она трогать не должна – меня пусть лапает сколько влезет.

Странник мягко убрал от себя пальцы Кёко, обхватившие его за прежде покрытые заразными лепестками щёки, а затем так же осторожно отодвинул в сторону и её саму. Чтобы успокоиться, ей пришлось несколько раз напомнить себе, что его уже однажды убивали у неё на глазах. И проклятые доспехи оставляли на его руках воспалённые раны, и вкус он терял, и глотал всю ту гадость, что тащил с грязных прилавков всяких торговцев, если то раздавали бесплатно… Словом, Странник определённо был если не неуязвим, то неубиваемым – в смысле, до конца.

Куда бо́льшую опасность мононоке и впрямь представлял для работниц дома «Бэнтэн». Обычный ритуал изгнания без короба превратился в побоище и попытки его остановить. Нельзя было сказать, что мононоке Такао обладал выдающимся умом и самосознанием, но что делать, сообразил сразу: разрушил лестницу, ведущую на верхние этажи, куда разом кинулись все работницы. В истерике они побежали обратно, бросились врассыпную, закрываясь руками от летящих обломков. Тогда дух Такао принялся перехватывать их в коридорах и дверных проёмах, утягивать под потолок и швырять оттуда кусками расползающейся плоти, как комки мокрой бумаги. Двигался дух совершенно бесшумно, совсем не так, как те мононоке, с которыми они сталкивались прежде. Будто действительно сквозняк, Такао проносилась по залу, сметая всё на своём пути, и единственным, кого она не трогала, был Датэ Цунамунэ, который, уже освобождённый от бумажных лент, просто стоял в слезах посреди погрома и смотрел, как любовь его ожила, но лучше бы оставалась мёртвой.

Было весьма неудобно, что Такао то и дело исчезала, теряя физическую форму,