Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Рычание его и вправду походило на волчье, и, как волк, он кусался, бросался и терзал. Высокая, покрытая воском причёска Такао растрепалась, шпильки посыпались из неё со звоном, и освободившиеся локоны обвились вокруг нескольких хвостов, ломая их, а потом ещё раз и ещё, но тщетно. Мононоке уже проиграл, но продолжал упорствовать.

«Пять».

Кёко была готова поклясться, что не одна слышит этот счёт. Ойран, дзёро, синдзо, камуро и даже гю, замершие в ужасе и восхищении на лестницах и среди обломков, закрутили головами. Но все они молчали – ни один человек и не смог бы говорить так, чтобы слова шли изнутри, красной нитью шились на изнанке кожи и пронзали целый мир. Как предчувствие, как мысль, как сакральное знание. У того, кто вёл отсчёт, не было лица, имени или формы, но было нечто, что заставило Кёко ощутить присутствие – женское. Это что-то женское и вездесущее, как жизнь.

«Четыре».

Чёрный лис встал на дыбы, перескочил через нишу, в которой проводилось хяку-моногатари кайданкай и от которой теперь ничегошеньки не осталось, и снова нагнал Такао, когда она думала бежать, протягивая за собой дорожку из красных увядающих цветов. Лицо её треснуло, как надколотый фарфор, и руки почти отвалились.

«Три…»

Один из хвостов настиг её быстрее челюсти и когтистых лап, ударил сильно, обвил и вернул назад. Посыпалось то, что ещё оставалось от стен и искусных шёлковых полотен. Зареяла в воздухе яркая бумага, несколько фонарей вспыхнуло и сгорело, после чего их тут же затушил снег. Погребальное кимоно с запа́хом справа налево разошлось на груди, а затем мононоке перестал кричать и резко смолк.

«Два… Один!»

Ликорисы летели по воздуху вперемешку со снегом. Последнее, что увидела Кёко, прежде чем всё вокруг снова сделалось обычным, – это обрубок шеи Такао, на которой больше не было головы, и лисья морда, её перекусившая. А дальше… а дальше всё показалось Кёко даже бо́льшим сном, чем то, что она видела, когда лихорадила в замке Шина Такэда.

Свет снова зажёгся в уцелевших фонарях. Внутрь, через бреши в печатях, стали просачиваться крики людей, а фигура в пурпурном кимоно отряхнула волосы и выпрямилась. Малахитовые глаза оставались лисьими, но перестали быть настолько матовыми и голодными, что в них было страшно смотреть.

Странник, отделившийся от чёрной шкуры и словно спрятавший её куда-то глубоко под кожу, очутился напротив Кёко, вздохнул и раскрошил в пудру последние алые лепестки лилий, скомкав их в когтистой ладони.

– Всё. Такао-даю больше нет.

* * *

С остальным в «Бэнтэн» они разобрались быстро.

Много времени у них на то и не было: едва зажглись от искр офуда потолочные андоны и улёгся снег, как в бордель через проломы в стенах стали проникать непрошеные гости из числа смотрителей квартала, озадаченных прохожих и представителей власти. Яритэ – этой дородной и пережившей уже нескольких таю женщине, которая оклемалась первой будто бы всем назло, – пришлось выйти к ним и принять на себя удар. Симптомы паучьей лихорадки и с других работниц уже мало-помалу сходили: сначала перестали гноиться и пузыриться раны, затем стянулись их края, после отступил жар и высох липкий, стягивающий кожу пот. Те, кто выжил – кого не успела окончательно распотрошить зараза или сама Такао-даю, – выползали из-под обломков и с верхних этажей, звали друг друга и рыдали, обнимая подруг и камуро с синдзо.

«Ногицунэ! Тут был ногицунэ! Вы видели?» – тянулся через весь дом удовольствий тревожный шепоток. Его обсуждали даже больше, чем Такао, к присутствию которой, видимо, уже давно привыкли. Другое дело в заведении ёкай! Да не тот, что человеком притворяется, прячет полосатую морду тануки под соломенной шляпой или обвязывается шарфом, скрывая длинный красный клюв, а тот, кто к людям вовсе не выходит, но людьми питается, ловит одиноких путников на тропах. Его имя на севере произносят как проклятие – «Тьфу ты, Дикий лис, чтоб тебя!» – и во всех сказках поминают как чудовище. Дети до полуобморока боятся, взрослые – плюются снова. Ибо между кицунэ и ногицунэ пропасть такая же, как между человеком обычным и убийцей-мародёром. Увидеть ногицунэ и остаться в живых – то, что каждый, единожды пережив, будет рассказывать у костра своим внукам.

«Дикий лис появился из ниоткуда и как вцепится в…» – пересказывали ойран события минувшей ночи тем, кто прятался или лежал в бреду и, сильно разочарованный этим теперь, лично их не застал. Кёко не смогла долго их слушать: велела Аояги найти и собрать те её вещи, что ещё оставались в служебной каморке, а сама взобралась на обломки лестницы и на нетвёрдых ногах поднялась на второй этаж. Странник велел ждать его в кабинете Ёсино, а сам ушёл по каким-то «прощальным делам». Кёко не стала интересоваться. Коленки у неё до сих пор болели, на лодыжках запеклась чужая кровь, а голова кружилась, из-за чего она то и дело спотыкалась, если переставала держаться за стены. Всюду в тенях ей мерещились хвосты. Чёрные. Разящие. Пушистые.

«Идзанами-но микото, Странник и вправду такой пушистый! Ох!»

Когда Кёко вспоминала их, то начинала жалеть, что не притронулась рукой и не погладила, даже если бы это было чревато потерей всей конечности. Укладывая в голове всё произошедшее и проглатывая порождённые тем вопросы – она непременно задаст их позже, но не сейчас, – Кёко лишь сильнее убеждалась, что будет перебирать это в голове ещё по крайней мере несколько недель. Ведь, оказывается, хвосты Странника завиваются на кончиках. И хотя ни шерстинки белого в них нет, но определённо было что-то серое, чуть светлее самой шкурки.

«Когти графитовые, как его ногти в человеческом обличье, – перечисляла Кёко, глядя себе под ноги, чтобы снова не упасть. – В ушах серьги торчат, тот самый жемчуг, который он всегда носит. Почему раньше, интересно, не превращался? Врал, что не умеет. Не потому ли, что тот голос вёл отсчёт? Проклятие? Семь… Прямо как хвостов. Сколько у него их, столько можно сделать и шагов, движений? Нет, наверное, столько у него минут… Семь всего? Столько сражение их с Такао-даю длилось? Я не помню. Голова болит».

Не то чтобы Кёко до этого сомневалась в правдивости того откровения, которым Странник поделился с ней в лесу подле костра и неподалёку от дворца кошачьей императрицы. Но до сегодняшнего дня она в полной мере не осознавала масштаб этого его «Разве ты боишься не дикости сей чащи? Ты не боишься того, кто в ней живёт? Ты не боишься Дикого лиса?». Там и вправду было чего бояться. Работники «Бэнтэна» забудут