Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

прежде чем его возвращало обратно. На вторую неделю он смог добраться уже до ворот… И чем дольше он болел, тем дальше собственное тело его отпускало. От этого мальчик впервые в жизни испытывал предвкушение: однажды он точно сможет уйти из дворца!

– Моя работа – изгонять мононоке.

«Оммёдзи! Во дворце настоящий оммёдзи! Надо же… А ведь выглядит один в один как торговец хина-нингё. По крайней мере, пока не повернётся лицом».

Мальчик совершенно не так представлял себе легендарного оммёдзи, о приезде которого в столицу вот уже месяц кряду шептались во всём дворце, – «Какой-то больно щуплый и низкий…», – и всегда думал, что тот, кого даже стража почему-то именует Великим, будет выглядеть минимум как его папа – «Большой, широкоплечий и сильный, чтобы злых духов одним махом, как все твердят, побеждать!». И всё же, несмотря на скромную комплекцию, миловидный лик и мягкий голос под стать ему, великий человек в пурпурном кимоно без какого-либо труда спровадил прочь гонца с гербом хризантемы с шестнадцатью лепестками[53], когда за ним послали впервые. Лишь когда за ним послали в четвёртый раз и отправили для пущего убеждения пятьдесят самураев в боевом облачении, он явился и встал перед золотым троном, но продолжал твердить:

– Ещё раз: моя работа – изгонять мононоке, господин. Я не учёный муж и уж тем более не лекарь. Хотите ему помочь? Так пошлите за каннуси и мико, пусть стоят возле постели и молятся за его душу, чтобы отпустил её из своей паутины красный паук.

Уж если даже мальчик тогда, в свои-то годы, знал это, то оммёдзи в пурпурном кимоно должен был знать и подавно: красный паук никого не отпускает, тем более не отпустит он единственного наследника сёгуна, ибо то самый лакомый за последние годы кусок. Паук сильно любит лакомства. Может быть, за запах особый или природу, благородную кровь, которой инстинктивно стремится разбавить свою дрянную. Благовония из агара и сандала вовсе не отгоняют его – это лишь приправа для поедаемой плоти. Паук явно с числами не в ладах (прямо как этот человек в пурпурном – с вежливыми отказами): только один после паучьей лихорадки выживает – и гибнет девять других.

– Ты проводишь ритуалы изгнания без надзора и одобрения Департамента божеств. Ты не приходишься родственником никому из пяти великих семей – Абэ, Сасаки, Ходжо, Хакуро или же Якихиро, – не проходил у них обучение и не подавал своё имя в списки частных экзорцистов. Тебя прозвали Великим, но, пока ты бесчинствуешь, величия в тебе не больше, чем у обычных мошенников. За такое полагается казнь.

– Меня нельзя убить, – ответил человек спокойно, и повсюду раздался лязг самурайских мечей, будто его слова были приглашением. Мальчику подумалось, что он, наверное, дурак – вот так самозабвенно злить его папу! И в пурпурном кимоно приходить в пурпурный же зал, зная, кому принадлежит этот цвет. И даже не отрицать обвинений… «Ну точно дурак! Как мне весело! Я хочу, чтобы он остался». – Это не угроза, Ваше Превосходительство. Я не человек и не ёкай. Даже если бы я того хотел, моё существование нельзя прервать оружием.

– Тогда я превращу его в нескончаемый кошмар, – ответил сёгун, наклонившись к нему с подушки. – Ни одну минуту тебе не будет позволено провести в покое, без боли и страданий. Твоя работа – изгонять мононоке – потерпит крах, потому что у тебя не будет ни рук, ни ног, чтобы проводить свои обряды, и уж точно никакой свободы. Но если мой сын выздоровеет… – тон его изменился, рычание снизошло до надрывного шёпота, который любого заставил бы мгновенно его простить, ибо именно таким двуликим, суровым и нежным, было отцовство, – проси всё, что пожелаешь. Одну из моих дочерей, один из моих островов, одно из священных божественных сокровищ… Что угодно, – повторил сёгун.

– Мне ничего не нужно, – ответил человек и отвернулся. – Ведите меня к вашему сыну.

Золотые фусума щелкали, как пасти голодных собак, открываясь перед ним и тут же закрываясь обратно. Мальчик бежал рядом, но не слишком близко: ему казалось, что человек в пурпурном то и дело оглядывается и смотрит на него практически в упор.

«Он меня видит?.. Он не может! Никто другой ведь не видит сейчас».

– Молодой господин в лазуритовых покоях или изумрудных? – спросил у стражи человек, но затем, завидев что-то впереди после очередного поворота, уверенно ускорил шаг и почти оставил позади провожатых вместе с самураями. – Ах, значит, в лазуритовых!

– Вы… вы уже бывали здесь прежде, господин?

– Нет.

«Как складно умеет врать! – восхитился мальчик. – Я тоже так хочу!»

– Нужно ли принести вам что-нибудь, господин? Чистые полотенца, горячую воду…

– По-вашему, я что, собираюсь принимать у него роды?

– Тогда, наверное, травы?..

– Я ведь сказал, что не лекарь. Просто оставьте нас.

«И какой спокойный, даже перед лицом заразы и поручения, которое всё равно не сможет выполнить! Я тоже хочу таким быть!»

Мальчик думал, что в таких коробах носят всякое барахло и игрушки, но человек, поставив тот возле наглухо закрытого окна, вытащил оттуда что-то совершенно иное, любопытное и примечательное, описать что мальчику не хватило бы знаний и слов.

И принялся за работу.

Окованный металлом на уголках, короб хлопал и закрывался, хлопал и закрывался нескончаемое число раз. Первая миска с рисом, принесённая через несколько часов слугами, осталась нетронутой – было некогда, – а после второй, тоже брошенной остывать, еду больше не подавали. Дважды на улице светлело и темнело опять. Тринадцать фонарей за это время перегорели, десять кувшинов с водой опустели, пять слуг вошли и тут же, зажимая от отвращения рты, убежали. А человек в пурпурном как стоял возле высокой многослойной постели, так и продолжил стоять – только инструменты, колбы и талисманы в его руках менялись. В конце концов даже мальчику, наблюдающему за ним откуда-то с потолка, опять стало скучно.

Но главное веселье было впереди.

Меняя простыни со слипшихся на сухие, а мокнущие язвы на теле мальчика – на свежие шрамы, человек в пурпурном что-то нескончаемо бормотал; о мёртвых и живых, об изнеженной дочери аристократа, владеющей тоннами шёлка, и о ёкаях, живущих в лесу и выпрашивающих у него банные полотенца из человеческой кожи…

«Ни с кем ещё не было так трудно договориться», – услышал мальчик сквозь тяжкий вздох. Наверное, этот оммёдзи недаром притворялся торговцем: даже паука он смог убедить, и мальчик вдруг понял, что опять несвободен.

Там, вне тела, глаза его открывались легко, но здесь – из-за гноя ресницы разлеплять было так же