Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

у неё позвякивали звенья тех цепей, что наконец-то соединялись вместе. Однако когда она наконец расплатилась за всё, вернулась к Страннику и сообщила ему о том, что этот воришка, похоже, не просто короб у Странника украл, но и его личность, он ни одним своим острым ухом не повёл. Молча оттолкнулся от телеги и двинулся дальше, как будто Кёко здесь не было и ничего она ему не сказала. Даже не разделил с ней ношу, как обычно, и не забрал ни один мешок.

«Действительно устал так сильно? Или горем убит из-за короба? Быть может, попросту расстроен, что мононоке изгнать не удалось, а значит, не засчиталось ему ничего. Или же… Ох, нет. Неужели всё-таки заразился паучьей лихорадкой, когда дух Такао его коснулся?! Что, если он заболел и из-за проклятия не может вылечиться?!»

То, что дело совсем не в этом, Кёко поняла позже, чем следовало. Тогда же она поняла и то, почему Странник до сегодняшнего дня ни разу не обращался. Случились с ней все эти озарения, когда они уже вышли через массивные ворота, пройдя досмотр и несколько рубежей облачённой в чёрные доспехи стражи, – и неожиданно свернули с торгового тракта в гулкий лес, покрытый инеем, как хрусталём. Там совершенно не виднелось никаких людских следов, снег почти проглатывал ноги до лодыжек, и хотя цукумогами продолжал звенеть, забравшись Страннику на голову и указывая поломанным крылом, куда идти, Кёко не могла и дальше оставаться послушной ученицей.

– Странник! Да что с тобой такое?!

Он не оглянулся. Тогда Кёко закричала опять, почти разъярённо:

– Странник!

Всё равно. Ни ответа, ни даже мимолётного, как прежде, взгляда – только сутулая спина в пурпурном одеянии и звук, с которым лёд хрустит под металлическими зубцами гэта. Даже Мио, шествовавшая позади, всё время молчала, что было ей несвойственно. Её спина напряглась и выгнулась, морда опустилась к земле.

– Ивару!

Он так и не отозвался, но вдруг засмеялся ни с того ни с сего. Заливисто так, громко и не по-человечески лающе, что аж деревья вздрогнули. Ещё и запрокинул голову, отчего цукумогами пришлось вцепиться ему в волосы, дабы не свалиться. Если прежде Кёко было не по себе, то теперь же сделалось совсем паршиво, потому что этот смех она уже слышала раньше. Полгода назад, в хорошо обставленном доме, где незаконченные воздушные змеи лежали на столах и где рыжеволосая женщина курила трубку красную, а из неё невидимый поводок тянулся к постели, где лежал мужчина и тоже смеялся. Потому что был лисьим духом одержим.

– Кёко, – Мио зашипела. – Отойди от него.

Но Кёко боялась не Странника, а за Странника. И только вблизи, упрямо нагнав его, заметила, что дышит он не носом, а ртом, как будто воздуха во всём лесу для него слишком мало. Каждый вдох – свист, а выдох – утробное рычание. И между ними смех, смех, смех.

Кудри всё ещё падали ему на лицо, но глаз больше не скрывали. Зелёные, как малахит, а вот зрачков совсем не видно. Нет, и не было больше у него никаких зрачков – только лес, как тот, в котором они, кажется, совершенно потерялись, оставшись один на один с Диким лисом.

– Ха-ха! – воскликнул Странник так весело и громко, что оглушил её. – Ха-ха! Она обожает зиму, потому что можно комкать шарики из снега и строить горки изо льда. Фуса, подожди меня! Я уже иду.

Он смахнул с себя протянутую и онемевшую от ужаса руку Кёко, прошёл вперёд, покачиваясь, ещё несколько шагов…

И рухнул навзничь в снег.

Сказание пятое. Безликий оммёдзи и лисья жена

С той самой секунды, как этот мальчик родился, ему всегда было скучно.

Абсолютно точно не было ничего весёлого в веренице приглашённых кормилиц, среди которых ещё неразумным младенцем он уже имел право выбирать, чьё молоко слаще и лучше утоляет его голод. Не было веселья и в фарфоровых хина-нингё[52] с прядями человеческих волос, на которых его сёстры учились заплетать взрослые причёски, и в мечах, что были тяжелее его веса из-за золотых гард и яшмы. В том, как его учили дни напролёт, а в промежутках между уроками исполняли любую прихоть, тоже была сплошь одна тоска. Очень быстро мальчику надоело указывать пальцем на слуг, которых нужно предать кнуту – очередная шалость, порождение его одиночества, – ибо все они плакали совершенно безлико и одинаково. Так же быстро ему наскучило слоняться перед закрытыми дверьми Пурпурного зала, открывавшимися только в великие дни, и выпрашивать внимание того, у кого больше не было сыновей, но были восемь островов и ещё восемьдесят миллионов живущих на них людей.

А потом случилась болезнь, и мальчик наконец-то развеселился.

Конечно, в болезни самой по себе тоже не было ничего хорошего. Даже для принцев болезнь – это всегда больно и неудобно. Мать – единственная из трёхсот наложниц, сумевшая родить сына, не дочь, – горевала, но больше о своём будущем и статусе при дворе, чем о самом сыне. Отец навестил его только раз – болезнь, утверждали лекари, слишком заразна для частых визитов, – поэтому мальчик навещал его сам. Каким бы злым ни был недуг, от которого он однажды проснулся среди ночи в язвах до самых кончиков пальцев, он подарил ему забаву, доселе неведанную, какую ни один мастер игрушек не смог бы тайком провезти в своём сундуке. И пускай в обмен от костей отслаивалась кровавая плоть, эта плоть, обнаружил мальчик, не так уж ему теперь и нужна.

Он научился её покидать.

И так началось веселье.

«Призрак! Клянусь, здесь был призрак, это он побил всю посуду, не я!» – верещали кухарки, когда он пробегал мимо стола, поднимал за собой грохот кастрюль и ронял старинные вазы. Дворцовые коты-крысоловы выгибались колесом и провожали его шипением. Оказывается, многие слуги презирали его отца, но ещё больше презирали друг друга: мальчик регулярно подслушивал сплетни, стал невольным свидетелем четырёх заговоров и четырёх же казней во внешнем дворе (когда эти самые заговоры были раскрыты). Ещё он узнал, что порой ненависть – всего лишь форма любви, когда подсматривал за тем, как страж, вечно ссорившийся со служанкой внутренних покоев, – «Ты не имеешь права меня не впускать!» и «Ты сама виновата, что ходишь так поздно!» – уединились за полночь в тёмном саду. Первую неделю мальчик только до кустов с азалиями и мог доходить,