Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– С возвращением, молодой господин. Меня зовут Странник. Вы голодны? Наверняка голодны! Столько по замку гулять и даже не перекусить на кухне любимым печеньем. Что предпочтёте на ужин? Я бы не отказался от кацудона.

– Кацудон… Люблю кацудон…

Когда они сидели в полной тишине на полу и ели, красный паук всё ещё наблюдал за ними из угла спальни и жадно облизывался, ибо остался голодным в тот день. Пальцы мальчика подрагивали, он был очень слаб и скорее мал, нежели молод. Человеку по имени Странник приходилось следить, чтобы мальчик не ронял рис мимо рта, чтобы ел, ел, ел и как следует насытился, ведь он не делал этого уже очень давно. Ещё мокрым язвам нужен был воздух – Странник сказал, что под бинтами всё преет и оттого затяжная болезнь нередко превращается в затяжное выздоровление, – поэтому мальчик остался сидеть полуголым. Странник завесил все зеркала и отвернул их к стене, но мальчик успел увидеть, как в их отражении из темноты на него воззрились красные, точно у белых мышек, глаза, которые прежде были обычными карими. Волосы отросли за последние месяцы, стали тем пеплом от сожжённого дуба, которым другие непутёвые лекари, приходя сюда, посыпали кровоточащие язвы. Может, паук и не проглотил его, но хорошенько погрыз – и оставил на некогда симпатичном лице уродливые укусы.

Все боготворили и лелеяли мальчика, но никто никогда его не жалел. Поэтому он так и не понял, почему Странник смолчал, когда, прибирая за ними тарелки, увидел, как тот без спроса открыл и залез рукой в его короб.

– Что это?

Мальчик спросил не потому, что не знал, а потому, что рассчитывал найти внутри всякое, но только не обычную, хоть и красивую маску. Резьба на фарфоре была тонкая и изящная, а для узоров, похожих на ликорисы, и вовсе было впору использовать слово «искусные». Несколько золотых колечек позвякивало в ушах, в то время как сами уши принадлежали зайцу – по крайней мере, сначала… Уже спустя мгновение они стали принадлежать тигру, а после – тануки. Каждый раз, когда графитовый коготь Странника щёлкал по маске – «тук, тук, тук!» – она менялась.

– Хочу! Хочу!

– То, что вытащено из короба, не должно возвращаться в него, иначе навсегда сгинет. А такую изысканную вещицу жалко отправлять в никуда.

– Значит, я могу забрать?

– Можете.

– Смотри, я больше не молодой господин и не принц! Я теперь тануки!

– Вы можете быть кем пожелаете.

– Даже оммёдзи?

– Почему бы и нет.

– А я могу стать тобой?

Мальчик любил видеть на чужих лицах то выражение – нахмуренные брови, приоткрытые губы, недоумение, – но у Странника оно не возникло. Казалось, ничто не могло выбить его из колеи, и всё, о чём мальчик в тот момент думал: «Я хочу так же! Я хочу быть им!»

– Эй, не смей уходить, пока я не дам разрешения! Я… я знаю, кто ты! Слышишь? – выдохнул он ему вслед, когда тот, улыбнувшись чему-то зубами, не по-людски острыми, уже натягивал на плечо короб.

– Я тоже знаю, кто ты, – ответил Странник, наклонился к нему – должно быть, редко когда ему приходилось это делать, учитывая его собственный небольшой рост, – и щёлкнул мальчика по лбу, ибо только он да подбородок остались целы после кровавого паука. – Но, в отличие от тебя, я этого никогда не забуду. Уж точно не через девять минут.

Снова «тук, тук, тук!».

Он щёлкнул по лбу мальчика ещё несколько раз. Тогда что-то произошло. Что-то непоправимое, что невозможно остановить.

– Не получится, не пытайся. Все меня забывают через девять дней… Но твой процесс я ускорил. Скоро твоя жизнь станет прежней, и все заботы уйдут, – бросил Странник ему с порога, когда мальчик заметался по лазуритовой комнате, заваленной кучей игрушек, которых, сколько ни покупай, всегда было недостаточно, чтобы заполнить внутри него пустоту.

Позже мальчик гадал, был ли это паук, что заразил его своим голодом, или он сразу родился такой. Но тогда мальчик даже не слушал, собирался все девять из отведённых ему минут использовать, только бы найти способ не расставаться с забавой, которая наконец-то по-настоящему развеселила его.

– Ну же, перестань. У тебя и без этого ран много. Твой отец не обрадуется, если к ним прибавятся ожоги.

Всё, на чём мальчик записывал имя – Великий Странник, – тут же сгорало, если он пытался описать рядом внешность. Хоть что-нибудь, что сразу бросается в глаза: «пурпурное кимоно», «острые лисьи уши» или же «глаза зелёные и красный вокруг них рисунок». Пергамент тлел прямо под кисточкой с пером, а деревянная дощечка, едва мальчик её коснулся, треснула.

– Не забывай! Не забывай! Пурпурное кимоно, облачный узор, острые зубы… Кумадори, как у актёров, которых папа на зимний мацури приглашал… Уши куницы… Уши… Как у кого? Уши…

«Ну же, не забывай!»

Он повторял это себе снова и снова, прислушиваясь к тому, как за фусума стихают шаги. Но со дна кристально прозрачного озера памяти уже поднялся песок – и заволокло те черты, которые он пытался запомнить. Странник ушёл, и вслед за ним уходили воспоминания. Коль бумага не могла сохранить их, мальчик взялся за нож – возможно, тогда сможет сохранить кожу.

Маленький узкий клинок для писем, тайком стащенный из кабинета министров, тонким был и острым, почти не причинял боли, когда писал по незажившим худым запястьям промеж старых ран и пускал на ковёр свежую кровь. Язвы, эти ноющие паучьи укусы, заживут и обернутся шрамами – точно так же ими станут иероглифы.

«Уши куницы. Зелёные глаза. Пурпурное кимоно. Кумадори».

– Ах, вот как ты со мной, значит! Ну, ничего. Однажды я найду тебя, – улыбнулся молодой господин, единственный принц страны Идзанами. – И раз ты так этого хочешь, то весь мир действительно забудет тебя… И будет помнить лишь моё имя.

VII

Прозванная юки-онной в детстве, Кёко на снег не только походила, но и не страшилась его. Даже увязнув в нём по уши, набрав полные рукавицы и обморозив всё лицо, она ни разу в жизни после этого не заболела. Потому и знала, что делать с лихорадкой, лишь на опыте сестёр, но не на собственном. Когда случалось такое, что у Сиори или Цумики поднималась температура и они начинали бредить, Кагуя-химе отправляла Кёко замачивать простыни в холодной воде и нарезать луковые колечки, чтобы первым обернуть тела девочек, догола раздев, а второе – положить под ступни. Если же не срабатывало, то приходилось разводить