Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

его в воду, которая уже была у них с собой в тыкве-горлянке и которую она перелила для удобства в таз. Намочила, отжала, намочила ещё раз, чтобы полотенце впитало не одну только воду, но и холод, а затем положила Страннику на лоб. Тот до сих пор горел: Кёко коснулась его пальцем и едва не обожглась. Несколько раз полотенце спадало, потому что Странник снова начинал ворочаться, вжимался носом в маленькую подушку и рычал свирепо, невнятно – на неё ли, на себя ли, на богов ли, что его прокляли? Зато Кёко, обтирая его, мягко придерживая за напряжённые плечи и раз за разом возвращая на место, наконец-то смогла разглядеть его лицо, отведя рукой кудри. Ничего нового и ужасного в нём не появилось: те же брови, только сведённые на переносице, и прямой нос с острым кончиком, сморщенный. Зажмуренные глаза, вокруг которых проступили морщинки, и сухие кровоточащие губы. Кёко попыталась их смочить, осторожно подставила к его рту горлышко фляги, но он скривился, сжался, и вода пролилась мимо, на подушку. Она могла только догадываться, о чём он бредит, что за кошмары так плотно с явью переплетаются и почему это его «Фуса» становится тише и тише, всё больше теряясь в грудном рыке.

– Жертвы, – повторила Кёко шёпотом, всматриваясь в кумадори, пляшущий на его лице кроваво-чёрными кляксами. Действительно совсем другой узор, и цвет, похоже, меняется быстро и непредсказуемо. Как рябь на реке, что расходится от брошенного камня. – Ему приносили дичь?

– Людей, наивная, – ответила Мио, и Кёко, несмотря на жар Странника и натопленной комнаты, похолодела изнутри. – Не знаю, правда, уже мёртвых иль ещё живых. По слухам – всяких ел, порой даже самих пришедших. Я знаю отнюдь не всё, но что-то слышала.

– Но хотел ли он того, чтобы с ним обращались как со зверем? Ибо только зверей сырым мясом и кормят. Он же человек. Нет, ками, – пробормотала она с той самой наивностью, в которой Мио её упрекнула и которую она не могла в себе убить, когда дело касалось её учителя. Ладонь Кёко зависла над его лицом, встретившись с раскалённым дыханием, чтобы поправить мокрое полотенце. Взглядом она следила, как сжимаются и разжимаются его челюсти, чтобы не пропустить момент, если Странник и впрямь решит претворить в жизнь угрозу Мио. – Ты вообще знаешь о нём что-нибудь, что не было бы основано на сплетнях и домыслах? Или, может, в тех есть что-нибудь менее ужасное и более полезное? Скажем, говорится ли где-нибудь, кто именно его наказал?

– Нет, но догадаться несложно. Это сделал тот или та, кому под силу укротить другое божество, а таких, знаешь ли, немного, – хмыкнула она, вытягиваясь на токонома, как на лежанке – Мио вновь сжалась до размеров обычной бродячей кошки, легко могла себе это позволить. – Все ками – дети одной Идзанами, а мать детей своих одинаково любит… Вот только в силе они всё равно различаются. Есть старшие дети – бог ветра Сусаноо, например, или бог луны Цукиёми, – а есть младшие, такие как ками рек, пещер, лесов. К кому относятся те, кого люди сделали божеством, потому что в него уверовали, – большой вопрос. Кто-то говорит, мол, они стоят между теми и другими, а кто-то – что над всеми возвышаются, ибо богов людская вера делает. Вот и пораскинь своим человеческим умишком, кто бы наверняка мог с Диким лисом совладать? Может быть, тогда поймёшь, насколько он опасен. А уж когда вернёт все девять своих отнятых хвостов… Ой!

Выеденная чернотой морда распушилась по бокам вместе с длинными, кое-где обломанными за последние дни усами. Мио приподнялась на передние лапы, вытянула вперёд шею гусём и выгнула спину, вытаращившись на Странника, как будто ожидала, что он вот-вот вскочит и бросится на неё. Но этого, конечно, не произошло. Ничего со Странником, кроме лихорадки, не происходило, и Кёко вопросительно выгнула на Мио бровь.

– Он ведь совсем-совсем без сознания, да? – спросила кошка с подозрительным довольствием и медленно опустилась животом обратно на нишу. – Не слышит нас?

– Насчёт сознания не знаю, но то, что не слышит, похоже на правду.

Блеск в довольно сузившихся разноцветных глазах не понравился Кёко. Ей даже подумалось, а не планирует ли, случайно, Мио сама съесть её, как, по тем же слухам – в Идзанами так любят слухи! – делают все кайбё, чтобы потом, когда Странник очнётся, спихнуть всё это на него.

– Хм, раз так… И мы теперь можем говорить с тобой по душам и не переживать, что один лис с манией контроля и величия, считающий, что знает всё и лучше всех, оторвёт мне уши, г-хм… Я давно хотела кое о чём спросить тебя, принцесса-редиска. Ты всё пишешь кому-то письма и отправляешь на каждой почтовой станции…

– Я пишу домой, – пожала плечами Кёко, ожидая вопроса более каверзного и неприличного, чем этот. Впрочем, даже такие непринуждённые беседы с Мио для неё добром ещё никогда не заканчивались: так, в первый раз её чуть не проткнули насквозь, а во второй – она узнала правду об Ивару, что, конечно, было, по-своему, хорошо, но в то же время не слишком.

– Дедушке?

– Маме, – ответила Кёко прямо.

– Маме?.. Разве у тебя есть мама? – Мио дёрнула ушами и моргать перестала абсолютно, уставившись на Кёко в упор. – Слышала, будто та умерла в родах, а потом выяснилось, что на самом деле она сбежала. По не известным никому причинам, может быть, дурным, а может, нет, или даже по чистой случайности…

– К чему ты клонишь?

– Ты, случайно, никогда не пыталась свою мать найти?

Там, где Кёко всё ещё ощущала себя замёрзшей – в пальцах ног и рук, в голодном животе и где-то в пояснице, – она нагрелась добела от злости: «Издевается, что ли?! В такой-то момент любопытствовать о трагедии моего детства!» Но ответила Кёко то же, что отвечала всегда и в чём по сей день не разрешала себе сомневаться:

– Зачем искать ту, что бросила, независимо от причин? Кагуя-химе – моя мать, и другой мне не нужно. Другая её уже и не заменит, не сделает для меня больше, чем сделала она за эти годы.

– Вот как, – протянула Мио, и Кёко померещилось нечто странное в жёлтом её глазу, том самом, который цитрин напоминал, огранённый чёрной каймой и с пропилом узкого зрачка в центре. Странно заблестел он, увлажнился, и зрачок стал ещё тоньше, в то время как голубой остался прежним. Кёко была готова поклясться, что это слеза собралась на её нижнем веке, прежде чем Мио её сморгнула.

– Но