Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

ней под нижнюю рубаху, ей-богу, если бы она позволила. Но Иварасамбе толкнул Кёко в ответ, повалил спиной на татами, смягчив удар скользнувшими под неё пушистыми хвостами, и коленом вдавил её ноги в пол так, чтобы она не могла ни отползти, ни пнуть. И она, к собственному потрясению, снова ничего не стала с этим делать. Инстинкты – всегда острые и бдительные, коим она всегда подчинялась почти безоговорочно, в этот раз молчали. Говорило в ней что-то другое: «Это учитель. Это всё ещё Странник. Если кто-то и должен его бояться, то только не я. Я ведь ему обещала».

Кёко прислушалась к бубенцам на отложенном поясе – «Хм, тишина…» – и осторожно дёрнулась пару раз, проверяя силу пут, когда кончики хвостов обвились вокруг запястий и развели руки по бокам от её головы. А один хвост по-свойски за талию обнял и мягко надавил под рёбрами. Боль в бедре полностью прошла, будто её и не было, но вот сам укус – Кёко глянула бегло вниз – остался. Как серп луны изогнутый, воспалённо-красный, но полностью онемевший от блестящей на нём слюны.

В таких местах Кёко даже ветру себя трогать не давала. К образу Мио, вопящему на фоне о том, что её вот-вот сожрут, добавился образ Кагуя-химе, зачитывающий наставления о чести из «Великого свода для женщин». Иварасамбе же тем временем к её горящему шокированному лицу поднялся. Рот у него весь в крови измазан был, но быстро стал чистым, когда он облизнулся.

– Странник. – Кёко решила попробовать ещё раз, но намеренно теперь к другой его стороне взывала, если даже то и никакая не сторона вовсе, а настоящий Иварасамбе, целиком, просто свободный, просто не проклятый и свой. – Странник, ты помнишь, что несколько часов назад случилось в доме «Бэнтэн»?

– Конечно, – ответил он со смехом, который уже начал Кёко порядком надоедать. Оказывается, гораздо лучше было, когда он ходил весь из себя высокомерный и серьёзный. – Я не страдаю провалами в памяти.

«Уже неплохо», – приободрилась Кёко и пошевелила осторожно запястьями, но тут же перестала: чем больше она двигалась, тем сильнее сжимались вокруг неё хвосты. Пушистые, но цепкие. Иварасамбе ей прямо в ухо дышал, порыкивал, снова издавал этот утробный звук, будто предостерегал Кёко к нему не приближаться, но сам при этом всем телом налегал, так, что она весь рельеф его почувствовала, все твёрдые углы там, где сама, несмотря на тренировки, была податливой и мягкой.

– Ты голоден? – поинтересовалась Кёко ненавязчиво, нервно сглотнув.

– Да.

– Ты крови хочешь? – Он покачал головой. – Мяса? – К счастью, покачал головой опять. – А чего тогда? Может быть, суп поешь? Я сварила в котелке… С перцем и пастой мисо. Хочешь? Нет? А чего хочешь? Скажи, и я приготовлю.

Иварасамбе повернулся и улыбнулся на сей раз от прежнего Странника совсем неотличимо, криво и одними уголками рта.

– Кёко, – позвал он. Или это был не зов?

Кёко никогда толком дел с пьяными не имела – Ёримаса после одного токкури саке сам валился на бок спать, так что то не в счёт, – а Странник определённо был пьян. Пускай и не от рисовой водки, но от могущества, которое прошлой ночью вкусил. Он хихикал, он на кого-то – сам на себя? – рычал, он почти лаял, как собака, и тёрся, как кот. Опять укусил, на сей раз в плечо, аккуратно, почти бережно оттянув графитовыми когтями ворот юкаты, прежде чем вонзиться зубами в молочную кожу. Кёко судорожно вздохнула, но не вскрикнула – испугалась, что такими темпами хозяйка хондзина заявится или Аояги вернётся и бросится в бой, и станет ещё хуже. Даже слёзы, собравшиеся от боли в уголках глаз, пролились, а Странник снова, едва выпустив зубы, начал укус извиняюще зализывать. Как тогда прошёлся по нему несколько раз плоской стороной языка, а затем губами.

Откуда-то подуло, и Кёко, невольно жмурящаяся, широко раскрыла глаза. Раздался звон, но, к счастью, извещал он не о приближении гибели, а о друге.

Одинокий цукумогами – единственный, который остался, когда вместе с коробом похитили остальных, – спикировал Кёко прямо на лоб и замахал витражными крыльями.

Хвосты Странника разжались вдруг и, мягко соскользнув, отпрянули. Он резко сел. Впервые с тех пор, как с ним это началось в лесу, Кёко наконец-то увидела его зрачки средь бездонного нефрита – узкие и маленькие чёрные точки, становящиеся всё шире и шире по мере того, как цукумогами подпрыгивал и плясал перед ним, преломляя свет трещинкой в пёстром тонком стекле.

«Их в храмы носят как подношения, кладут под двери для защиты от зла… А видишь эти глазки на крыльях? Такие от ногицунэ защищают. Кайдзю будут им в глаза смотреть, пока ты сама удираешь!» – так сказал торговец тогда на рынке в Саги и – надо же, до чего большая редкость для человека подобного ремесла! – не солгал. Пока Странник заворожённо наблюдал за цукумогами, уже спустившимся со лба Кёко на пол, она успела отползти от него и одеться, вернула сползшее кимоно на плечо, прикрывая ещё свежий, пунцовый укус.

– Фуса, – прошептал Ивару и потянулся к цукумогами. Тот не устрашился своего хозяина, запрыгнул ему на коготь и продолжил бодро там звенеть.

Волосы Ивару совсем растрепались, стали похожи на воронье гнездо, сбившееся вокруг зелёных, наконец-то человеческих глаз. На зубах блестела кровь, кумадори на груди и торсе остались темнее их обычного цвета, но у Кёко не было сомнений: Иварасамбе ушёл.

– Фуса…

– Что такое Фуса? – спросила она тихонько, усевшись на татами.

– Бывшая хозяйка этих кайдзю. Она любила играть с ними, пока я не съел её сердце, как хотел сейчас съесть твоё.

Мало того, что Кёко не привыкла к такой его прямоте, так это ещё было последнее, что она ожидала (хотела) услышать. Сердце её, до этого громко по рёбрам стучавшее, тут же, вопреки леденящему ужасу, замедлилось, будто решило затаиться и лишний раз не привлекать к себе внимания после такого откровения. Кёко была бы рада решить, что он нечто другое имел в виду, но кровь, запёкшаяся на бедре под дзюбаном, и едва не вырванный там кусок плоти не позволили ей сомневаться.

Странник опять зарычал. На этот раз точно на самого себя: закрыл ладонями лицо и вцепился пальцами в корни своих волос так, что лишь чудом не проткнул когтями череп. Семь хвостов встали дыбом за его спиной и захлестали по полу, по друг другу, по стенам, с грохотом перевернули ширму и чайный стол. Будто рыча уже на них, усмиряя, Странник дёрнул плечом, закрутился на месте, а