Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

затем дошёл до своего футона и там опять упал в высохшие простыни и одеяла, перевернулся на бок и съёжился клубком. Страх, который Кёко и так выдавливала из себя еле-еле, окончательно испарился, как почти вся жидкость в чайничке, до сих пор стоявшем на огне.

– Фуса, – завыл Странник, и глаза опять зелёные-зелёные стали, снова потеряли зрачки.

Кёко тем временем поясом завязала юкату как следует и убедилась, что кровь от укусов остановилась и больше не стекает по бёдрам: лисья слюна их не только блеском покрыла, но и стянула, действительно сняла боль и оставила лишь дискомфорт.

– Фуса… Я не хочу… Не хочу!

Великий оммёдзи – великая загадка. Невесть откуда пришёл, невесть откуда тайных знаний набрался, невесть как изгоняет по щелчку пальцев любых мононоке и стирает себя из истории и жизней людей. Сколько Кёко себя помнила – а самое раннее воспоминание её как раз датировалось днём, когда она узнала о существовании неупокоенных духов, было ей тогда года три, – она всегда мечтала узнать, кто же Странник на самом деле. Нет, не так… Она всегда мечтала Странником стать. Но теперь, видя, сколь высока за то цена, молилась, чтобы боги не услышали её желаний.

Бессмертие его покупалось за одиночество, а невиданные способности, мудрость и ум, что острее ножа, – за годы скитаний, судьбоносных и в то же время бесцельных. Кёко не знала, было ли случившееся с некой Фусой тем осколком, что его заточил, или же оно стало гвоздем в крышке гроба. Что было первым: Дикий лис как чудовище или Дикий лис как северное божество? Съеденное сердце иль слухи, которые позже превратились в легенды? Его проклятие или щемящая скорбь, от которой он даже спустя четыреста лет не оправился?

«Разве ты не хотела узнать? – спросило Кёко её отражение в зеркале комода, напротив которого она застыла, пытаясь решить и решиться. – Разве не ты заключила пари тогда в доме «Бэнтэн», что если о мононоке больше Странника узнаешь, если сможешь первой его изгнать, то он расскажет всё о себе? Разве не ты выуживала из людей о нём всякие небылицы и гадала, что правда, что нет, когда рассматривала его – любовалась им – через завесу из молочно-белого дыма, когда он курил и вы укладывались на ночлег? Разве не ты…»

«Да! Я, я, я!» – хотелось закричать Кёко и заткнуть собственное отражение.

Всё это она действительно делала – пыталась вызнать его Форму, Желание и Первопричину, словно Странник и сам был диковинным мононоке. Не утолить праздное любопытство она, однако, хотела, а всего лишь понять, как стать такой же.

«Чтобы подпустил ближе, – прошептало отражение снова, и едва успокоившиеся и вернувшие себе природную белизну щёки Кёко опять покраснели. – Чтобы ты была единственной, кому он все свои тайны доверил».

«Но разве не естественно было стремиться к тому, чтобы узнать о своём учителе больше?»

«Конечно, но только не тогда, когда ты в него не вл…»

– Ой, да замолкни уже! – фыркнула Кёко вслух, махнула рукой на зеркало и, наконец-то закончив с самой собой препираться, шагнула к постели.

Она села подле, подтащила к себе разбросанные вокруг Странника полотенца и простыни, опять намочила их, опять выжала, опять принялась заботливо вытирать пот. Аояги как раз в комнату вернулась с уже натопленным снегом и нагретым молоком, и Кёко забрала у неё то и другое. После первого глотка, который Кёко почти насильно влила Страннику в горло, он с ней и заговорил:

– Я должен рассказать тебе кое-что… Давно уже должен…

– Нет, не должен. – Кёко одёрнула его мягко, но настойчиво и так же уверенно взяла за руку, не боясь, что графитовые длинные когти вцепятся слишком сильно и ранят. Не вцепились. Не ранили. Пальцы его ощущались совсем ослабшими, но переплелись с её, когда она их слегка раздвинула. – Ты сейчас не в себе. Я не хочу, чтобы это было так. Я хочу, чтобы ты захотел поделиться, а не чтобы изливал душу, как на смертном одре.

Несомненно, в таком положении ума и духа, в каком пребывает любой человек в результате затяжной или внезапно ударившей болезни, Странник бы однозначно выложил всё, о чём бы она ни попросила – даже если бы Кёко каждый из рассказанных Мио слухов захотела проверить.

«Но это будет нечестно», – неохотно признала Кёко. Странника терзал самый жестокий и властолюбивый призрак, которого было не изгнать даже матёрым оммёдзи, – прошлое. Она просто не имела права пользоваться этим и добавлять ему мучений.

– Если я не расскажу сейчас, то уже никогда не смогу, – прошептал Странник, но на Кёко не посмотрел. Возможно, чтобы не пугать её этими нефритовыми, зеленющими глазами, где не было зрачков, но где отражались все семь лохматых его хвостов. – Пожалуйста, Кёко… выслушай меня.

Странник опять закрутился беспокойно, замычал что-то сквозь плотно сжатые зубы, но спустя минуту успокоился и вздохнул. Кёко же, не зная, радоваться ей или готовиться к страшному, покорно обратилась в слух, по-прежнему держа его худую руку.

– Они хотели, чтобы я ел сердца, – произнёс он в конце концов. – Сначала оленьи, медвежьи, кабаньи… А потом… потом…

– Кто «они»?

– Мэнаси утара, – прошептал Странник. – «Утара» означает народ, а Мэнаси – это горный хребет в северной части Эдзо.

– Это те люди, которых ты убил?

– Съел. Тысяча триста шестьдесят шесть сердец стариков, взрослых и детей сразу после того, как они заставили меня сделать это с моей Фусой.

– Заставили?.. – переспросила Кёко, сосредоточив всё своё внимание на том, что его действительно требовало, а не на том, что её подцепило на крючок и почти ранило – слово «моей».

– Ипомея.

– Ты говоришь о цветке? – Кёко едва не ахнула и отклонилась назад, словно это позволило бы ей заглянуть Страннику под спину и проверить, как выглядит тот узор кумадори между его лопатками. Острые углы, что делали каждый лепесток похожим на стрелу, и иероглифы между ними, подобные натянутой тетиве. «Так, значит, там и на бумажных талисманах Наны?..» – Это ипомея? Нарисована на офуда и у тебя на спине?

Странник кивнул и, запрокинув голову, приоткрыл губы, истекая по́том на висках. Едва Кёко стёрла его чистым полотенцем, как уже в следующую секунду он выступил опять. Она сосредоточенно засопела, пытаясь остудить его лицо – жар по новой распространялся от болезненно-красных щёк Странника по всему его в напряжении выгнувшемуся телу.

– Порошок из ипомеи… Людей он в зверьё превращает, а самих зверей – в чудовищ, – продолжил он, с трудом связывая слова воедино. За него это приходилось мысленно делать Кёко, чтобы расплести клубок на