Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

цукумогами между пальцами, глядя на него, посмевшего их выдать, с ужасом и укоризной. Пока до неё не дошло… Звон был один в один такой же, но издавал его не он. Цукумогами остался недвижим и смотрел нарисованным лицом на Кёко так же удивлённо, как она на него.

А из приоткрытого лисом-разбойником короба выпорхнули другие кайдзю один за другим – и снова «дзинь-дзинь, дзинь-дзинь!». С полупрозрачными стеклянными крылышками, будто собранными из дутой мозаики, с такими же кукольно-нелепыми лицами, образованными из узоров на них, и угловатыми крыльями разных форм и оттенков. Двадцать три сикигами Странника закружили над костром, неистово звеня и закручивая спираль из дыма и снега. Только надломанный двадцать четвёртый, провожатый Кёко, не шумел и не присоединился к ним, а вместе с ней наблюдал из-за веера сосновых иголок, как разбойники подскочили со своих мест и, подпрыгивая, принялись их ловить.

– Что это ещё за фокусы?! Откуда так много? Что они делают?

– Я сейчас оглохну! Пусть заткнутся!

– Это какое-то колдовство?..

– Ты же сказал, что украл короб у обычного торговца! – Разбойник, носивший маску бурого медведя, встал и навис над лисом, молча глядящим вверх на безудержную пляску цукумогами у них над головами. – Ах, делиться добычей не захотел?! Решил использовать нас и под шумок стащить настоящую волшебную реликвию! А ну…

– Во-первых, – перебил его лис и, встав, тоже оказался необычайно высок ростом, почти с разбойника-медведя. Кёко, понимающая, что происходит с цукумогами, не больше, чем хатамото-якко, получше спряталась за иголки. – Всю основную работу сделал я. Вы только и горазды, что спаивать стражу и на сплетни негодные их отвлекать, благо что это умение пригодилось. А во-вторых… Не хочешь сначала унять этих причудливых созданий, прежде чем затевать разборки? Хондосские волки сбегаются на шум.

– Что, если с ними это зверюга делает? – предположил другой, в маске буйвола и соломенных, подбитых мехом башмаках, который сильнее всех от упоминания хондосских волков поёжился, почти как Кёко. – Своих тем самым кличет. Нужно её пнуть хорошенько, чтоб перестала!

«Мио!»

Ещё до того, как её заметить, Кёко поняла, что речь о ней – кто ещё может быть зверюгой, которую нужно пнуть? На пальцах обеих рук не сосчитать тех раз, когда ей хотелось сделать то же самое, но сердце всё равно едва выдержало заходящийся кошачий вопль, когда один из разбойников подобрал с земли камень, с размаху швырнул его через огонь и, судя по всему, попал точно в цель.

Там, в маслянистой тени, зажглись два огня – цитриново-жёлтый и сапфирово-голубой, – и тень эта оформилась в крупную, где-то с собаку размером, вздыбленную кошку. Кровь текла у неё по виску; из пасти собираясь, капала и пенилась слюна. Она метнулась в ту сторону, откуда камень прилетел, пересекла снежно-песочную кромку и, оказавшись в свете костра, прыгнула… А затем повалилась навзничь. Ошейник сжался вокруг шеи и дёрнул кошку назад, хотя не был ни к чему не привязан. Пережимал, видимо, так, что она ни говорить не могла, ни мяукать: беззвучно открывала пасть и закрывала её обратно, щёлкая зубами.

Хатамото-якко рассмеялись.

– Безмозглая тварь, – выплюнул кто-то. – Всё продолжает пытаться.

Но в том, чтобы пытаться, и впрямь не было смысла: мало того, что Кёко ошейники из дерева ещё никогда не видела, так она не сталкивалась и с тем, чтобы они так в темноте светились. Дедушка говорил, что большинство сигилов, которые оммёдзи для своих офуда использовали, были придуманы вовсе не ими, а самой Идзанами. Она перечислила их, когда пела во время сотворения мира, чтобы боль от родов утихла, и так появилась Песнь Идзанами – священные тексты. Всего пятьдесят заклинаний, которые образовали алфавит, когда каждый сигил разделили ещё на десять, а те десять – на сотню. Как сочетания разных иероглифов порождали разные слова или звуки, так первые оммёдзи стали сплетать их в новые амулеты и заклятия: целительные и защитные, разрушающие и созидающие, а иногда и губительные – такие, каких и сама Идзанами не знала.

Именно к последним, должно быть, относилось то, что пульсировало в ночи красным светом прямо у Мио под горлом: «Сдерживание», «Защита» и извращающий и то и другое иероглиф «Боль». Разбойник-лис довольно ухмылялся – сразу стало ясно, чьих рук работа. После того как он печати Странника вокруг «Бэнтэн» вспорол, Кёко в его мастерстве даже не сомневалась. Скорее, её поражало другое: как он вообще сумел этот ошейник на Мио нацепить? Ещё и до того, как она обнажит свою сущность кайбё и сожрёт его живьём.

«Ловкий, – подытожила Кёко, прищурившись. – И наверняка очень хитрый. Нужно быть осторожной».

– Да хорош! У меня от этого звона уже голова трещит. Заткнитесь!

Здоровяк в маске буйвола размял шею и взялся за топор, которым хатамото-якко, видимо, брёвна для костра кололи и который потому валялся среди щепок. Он взвесил его в мозолистой руке, пробормотал что-то о перчатках из кошачьей кожи и повернулся к Мио…

– Кошка здесь ни при чём, – остановил его разбойник-лис и задвинул короб. Оттуда уже повылетали все цукумогами до последнего и рассредоточились по поляне – на пнях, походных мешках и ветках, отчего звон стоял такой, будто ты сунул голову в храмовый колокол и изнутри по нему ударил. – Они сами это делают, потому что они живые.

– Живые?.. Сами?.. Но зачем?

– Почуяли кого-то и зовут. Похоже, у нас гость. Найдите.

И хатамото-якко, схватившись за свои катаны, принялись рыскать за деревьями и кустами по разным сторонам.

«Благослови тебя и твою охоту все лесные ками, дивная сова», – подумала Кёко, глядя на вылупившуюся на неё птицу, которая, будто прочитав её мысли, угукнула и тем самым ещё больше заглушила звук, с которым Кёко соскользнула к краю ветки, чтобы перебраться на другую. Звона, впрочем, и так с лихвой хватало, никто за ним даже не услышал, как Кёко почти сорвалась и невольно ахнула, когда нога её, замёрзшая, соскользнула с такой же промёрзлой и скользкой коры.

«Так вот зачем они шумят!»

Кёко глянула вниз и убедилась в этом, заметив, как один цукумогами шустро влево сдвинулся, прямо на сугроб, над которым она висела, чтобы звон его – нечто среднее между стрекотом кузнечиков и бряцаньем детских бубенцов – скрадывал те звуки, которые издавала Кёко.

«Они знают, что я здесь. Они хотят домой… И я хочу».

«Забрать короб. Освободить Мио. Вернуть Фусу и сикигами их законному хозяину».

Гадая, как ей со всем управиться, да так, чтобы не свалиться на голову никому из этих ряженых мужланов и остаться невидимой и невредимой, Кёко продолжила