Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

Кёко посмотрела на короб с благодарностью, задвинула крышку и обнажила меч. Тот выскочил из ножен с характерным лязгом, блеснул таким же голубоватым светом, каким была его обмотка, и явил себя – одно из легендарных орудий богини-матери.

– Разрежь небесные крылья, – шепнула Кёко и улыбнулась невольно своему отражению в плоской стороне лезвия. Ох, как же она мечтала это сказать!

– Она что, синдзо? – донеслось из кольца хатамото-якко. – Клянусь, я в Симабаре такой макияж и причёску у ученицы одной таю видел! Да и лицо похоже…

– А ты, смотрю, знаток бордельных девок, – хохотнул другой.

– Эй, девчонка! – окликнул её разбойник в маске не то нутрии, не то выдры, в накидке из такой же ворсистой, скомканной коричневой шерсти. – Ты, может, и прыткая букашка, но ты правда считаешь, что сможешь с этой зубочисткой завалить десятерых взрослых мужчин?

– Я не вижу здесь мужчин, – отозвалась Кёко, занимая стойку и выставляя меч перед собой. – Я вижу только трусов в звериных масках.

Разбойники весело загоготали. Кёко бы ничуть не приукрасила, если бы сказала, что у неё давно желудок завязался узлом от страха, подбросив к горлу обжигающую кислую желчь. Но как не сносит она головы в случае, если проиграет, так не сможет носить и фамилии Хакуро, если хотя бы не попытается. В конце концов, что такое десять подвыпивших, замёрзших и обрюзгших выходцев из некогда самурайских кланов с их затупленными мечами, когда на счету Кёко уже с десяток мононоке? И всё же, как бы ей ни хотелось быть исключительно оммёдзи, сложно было забыть, что она ещё и женщина. Подтянуться сто раз, перепрыгивая с крыши на крышу, – легко. Разломать бамбук пополам об колено – тоже. Но, едва доставая в росте большинству разбойников до плеча, Кёко порядком сомневалась, что и правда сможет физически их одолеть. Мио прыгала на месте за их спинами, ошейник вокруг её шеи под кремовым мехом горел, не позволяя ни отойти от заросшей мхом сосны, ни увеличиться в размерах. Кёко все думала, как же сломать его… Даже не будь у неё совести, чтобы убежать отсюда без Мио, далеко с коробом наперевес она всё равно не уйдёт.

Кёко повернулась так, чтобы охватить зрячим глазом всю поляну и всех разбойников, заполонивших её, и не сдвинулась с места, когда один, в маске медведя, с заброшенной на плечо о-катаной[65] вышел вперёд.

«Пусть атакует первым, я смогу подстроиться и увернусь, а потом ринусь к Мио», – решила Кёко, взглядом быстро наметив себе маршрут между громоздкими мужскими телами, и приготовилась, пригнулась ниже… Однако вместо того, чтобы напасть, разбойник в маске медведя вдруг воткнул свою о-катану в сугроб.

– Хочется язык тебе за такие словечки вырвать, букашка, – фыркнул он. – Но чего мы вообще должны драться с бабой? Тем более из квартала удовольствий, тьфу! Кем она себя возомнила, чтобы ещё руки о неё марать? Эй, Странник! – Кёко дёрнулась, почти позабыв, что здесь так зовут разбойника-лиса, вора и подлеца. – Она ведь явилась за той коробкой, которую ты украл, так что ты с ней и разбирайся!

Судя по тому, как разочарованно вздохнул разбойник-лис, который прежде ютился на задних рядах и пытался где-то там затеряться, он собирался скинуть головную боль в лице Кёко на кого-то, кто не он. Но все расступились, тоже опустили мечи и принялись перебрасываться сальными шуточками, наблюдая, как подлец в лисьей маске лениво тащит себя вперёд.

– Что ж, – сказал он, когда остальные уже расселись по своим кочкам и пням, готовые смотреть представление. – Даже не знаю, что делать. Я ведь девочек, в отличие от этих негодяев, обижать не привык.

– Хорошо, – сказала Кёко. – Тем проще будет девочке обидеть тебя.

И приглашающе встряхнула мечом.

Лица его по-прежнему видно не было, но, как и в прошлый раз, Кёко кожей почувствовала расползающуюся по нему ухмылку. А ещё он издал характерный для того звук – словно взрослый над дитём посмеивается и даже не прилагает толком усилий, чтобы себя сдержать. Он снял и сбросил на снег хаори, чтобы не стесняло в движениях, и наклонился немного вперёд, заведя руки за спину, но этим насмешливым жестом Кёко, привыкшую к изворотливости настоящего Странника, было не провести: она уже заметила блеск вытащенного из-за пояса клинка. То, что слегка согнувшаяся в колене правая нога лиса на самом деле не желание наклониться ещё ниже, а готовящийся выпад, она предсказала тоже.

Единственное, в чём Кёко ошиблась, так это в том, что поначалу приняла тот блеск за танто[66]. Уж больно коротким и легко спрятанным под пояс ей почудилось оружие разбойника, но вот ловкий взмах запястьем – и маленькое лезвие разложилось в длинную, увесистую нагинату. Не иначе как очередное колдовство! Или же крепления в виде серебряных колец на каждой трети древка, позволяющие ему складываться и при необходимости даже изгибаться. Кёко заметила движение лишь в тот момент, когда изогнутое лезвие с длинным черепаховым древком рассекло воздух в суне от её лба и срезало с чёлки несколько волосков.

Кёко отшатнулась, затем ещё раз и ещё, пока не натолкнулась спиной на короб и едва ли не повалилась. Для того, кто никогда прежде не обижал девочек, этот разбойник-лис обходился с ней сурово. Двигался неумолимо и стремительно, а наседал безжалостно: настиг её буквально в несколько шагов и так же, шаг за шагом, начал теснить к лесу, нанося удары один за другим. Ката[67], которую он повторял, и то, как странно держал нагинату – у основания клинка обеими руками, – отдалённо напоминало ей что-то. Череда движений, выверенная и пластичная, почти изящная, как нихон буё[68], но скорость запредельная, такая Кёко и не снилась. Она едва успевала выставлять меч и парировать его удары, вынужденная кувыркаться между коробом, кострищем и поваленными деревьями и постоянно отступать. Уже спустя минуту руки её заныли, босые ступни заледенели и поехали на снегу, делая поступь неуклюжей, а дыхание сбилось от этой непрерывной череды: удар, защита, удар, защита, опять удар…

Пряди вылезли из причёски синдзо и упали на вспотевшее лицо. Кёко снова почувствовала себя на сцене театра – единственная актриса спектакля без маски. Маска лиса же выглядела почти ужасающе в отблесках костра: оранжевые всполохи удлиняли и без того длинные уши, ночные тени превращали простой чёрный цвет в зияющую тьму, а свет, отражённый от снега, заставлял роспись мерцать. Лис наклонил голову, и Кёко показалось, что там, где располагались узкие прорези, мелькнули красные глаза с маленькими зрачками. Такого цвета была кровь, хлынувшая