Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

потому что уже поняла: он обращается не к ней. Мио задрала морду, принюхалась и сузила глаза. Снег хрустел под поступью гостя мягко, почти неслышно. Из леса выходил настоящий зверь. Аояги, ведущая его под локоть, и вовсе парила над землёй. Оранжевые увядающие всполохи костра снова ожили, подкормленные офуда с бордовым остроконечным цветком, и, как зеркало, отразили в себе пурпур кимоно.

– Соя, – позвал Странник громко и спокойно, но Кёко готова была поклясться, что услышала в том рык, с каким Иварасамбе когда-то спустился с заснеженных гор Эдзо, прежде чем получить за то своё имя. – Верни мой короб!

– Соя? – Кёко выдохнула чужое имя в холодный воздух, пробуя его на вкус – слишком славное для юноши в маске чёрного лиса, который вздохнул так тяжело и раздосадованно, будто ребёнок расстроился, что отбирают игрушку. – Вы знакомы? Это что, какой-то твой заклятый враг?

– Хуже, – ответил Странник, сморщив нос.

Человек, имя которого было Соей, развалился на снегу, оставив короб рядом, и засмеялся.

– Да ты что! – воскликнул он. – Я вообще-то его самый преданный поклонник… И первый ученик.

IX

Зима в этих краях никогда подолгу не задерживалась. Чем снежнее она была, тем была же и короче. Точно так, как на следующее утро в лес в пригороде Киото неожиданно проникло солнце, растопив снег настолько, что даже жухлая трава под ним смогла прорваться и немного подышать, так переменилось и всё остальное, что в этом лесу накануне происходило. Кровавые сугробы пятеро встретившихся путников прибрали ещё накануне, тела хатамото-якко собрали в кучу и предали огню, а сами расселись там же, где некогда сидели разбойники, и уснули, решив не бродить ночью в поисках лучшего места и не возвращаться в хондзин, откуда Аояги предусмотрительно забрала все вещи. Не то милостью богов, не то благодаря усталости, навалившейся на всех после этой утомительной работы, но до утра никто больше не дрался и не пытался никого убить. Они кое-как обогрелись, обклеившись талисманами, и даже поспали пару часов по настоянию Странника.

Все, кроме Кёко, по крайней мере.

Всю ночь она всматривалась через костёр в лежащего на той стороне Сою, демонстративно – или по-настоящему? – храпящего, как медведь в своей берлоге. Лишь на полчаса она всё же нырнула куда-то в забытьё, полное спутанных лисьих хвостов и оскаленных морд, тенистых голых деревьев, как те, которые обступали поляну, и ярко-алых кишок. А когда вынырнула обратно и, лежа на циновке под набитой ватой накидкой, открыла глаза, то взвизгнула, ибо смотрел на неё перевёрнутый верх тормашками о́ни.

– Ого, какая ты трусишка! – захихикал он тогда, необычайно везучий, ведь сонная Кёко была не такой молниеносной. Потому её выброшенную вперёд руку, метящую в его длинный демонический нос, он легко перехватил за запястье. – Оказаться ночью одной среди десятка мужчин не боишься, но ёкаи тебя пугают?

Чёрный, разинутый до ушей рот с четырьмя огромными клыками, заходящими друг на друга, не двигался, когда говорил, но спросонья Кёко заметила это не сразу. Взгляд упрямо отказывался фокусироваться на крючковатом подбородке, но зато мгновенно выхватил пару острых рогов. На них можно было людей насаживать, как на вилы, и только глаз ёкая Кёко всё ещё не видела, хотя уже определённо проснулась и резко села, оттолкнув демона назад.

– Это маска? – заморгала она в полутьме, которая только-только начала перетекать в белый утренний свет. Смени Соя одежды, Кёко бы так и не узнала его, но его выдали серебряные наручи и чёрно-белые ткани. На последних – рассмотрела она теперь вблизи – серебром тянулась крестообразная вышивка. – Ещё одна? Сколько же их у тебя?

– Достаточно, чтобы не страдать по отсутствию лица, – ответил тот и щёлкнул сам себя по лбу, отчего маска вдруг переменилась – и вот перед Кёко на коленях в снегу сидит уже никакой не о́ни, а барсук. Самый настоящий тануки! Но вот Соя щёлкнул ещё раз – и теперь он уже длинноносый тэнгу. Щёлкнул снова – и снова о́ни… – Но эта маска моя любимая. И та, что чёрная, генко кицунэ. М-м, какую мне стоит носить сегодня, как ты думаешь?

– Пускай будет о́ни, – ответила Кёко неуверенно. Маска краснокожего демона с большим носом, которые, слыхала Кёко, лучше бога Сусаноо владели мечом и всегда жили отшельниками, уж точно была и вполовину не такой симпатичной, как лисья, но в лисьей Соя слишком походил на Странника. Да и сходство это явно было намеренным, а доставлять ему удовольствие быть хоть в какой-то мере её учителем Кёко не хотелось. Она вообще предпочла бы видеть рядом не чехарду искусных масок из керамики, фарфора и дерева, сменяющих друг друга по часам, а человеческое лицо, только вот… До неё дошло неожиданно: – Ты сказал, у тебя нет своего лица?!

– Ага, – небрежно кивнул Соя и, заметив её недоумение, пояснил: – Я ноппэрапон.

– Безликий?

Так перед ней всё-таки ёкай!

«Это многое объясняет», – подумала Кёко, как только закончила переживать невольную вспышку ужаса, какая всегда настигает обычных людей при столкновении со всем бессмертным или, по крайней мере, плохо умираемым. И всё же нечто подобное она и ожидала: если не из-за того, что простой человек никогда бы не сумел провернуть всё то, что сделал Соя, то хотя бы из-за того, как он любил эти свои маски и таинственность. Даже спал, заметила Кёко, в ней, хотя она мешала ему лежать на боку, упиралась краем в подстилку. К тому же, не имея ничего своего, даже внешности, ноппэрапоны были склонны присваивать чужое. А ещё они обожали пугать! Именно это Соя с ней и провернул, когда притворился врагом, а потом вдруг оказался другом. По крайней мере, по мнению Странника, решившегося спать в его присутствии и только-только начавшего ворочаться на своей подстилке от звука их голосов.

И всё же разве Кёко не показалось тогда, что она видела его глаза во время сражения? Красные, как кровь, которую до сих пор можно было откопать под снегом.

«У ноппэрапона ведь нет глаз? – озадачилась Кёко. – У них, кажется, есть только рот, да и то не у каждого. Да уж, лучше ему и впрямь не снимать свою маску…»

– Лучше мне не снимать маску, – сказал он, словно прочел её мысли. – А то ещё громче визжать будешь. Твой меч жужжит, кстати.

Кёко повернула голову на лакированные ножны, которые держала у себя под рукой всю ночь, и подорвалась с места с невольным «Началось, началось!». Едва не ударив коленом