Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Осторожнее, – сказал ей разбойник-лис, и если бы это не он только что сам её порезал, Кёко даже могла бы решить, что он волнуется за неё. – Личико у тебя хорошенькое. Боги не простят такое портить. Ох, а что за дивные глаза! Вернее, глаз. Из левого как будто осенний туман и летние звёзды одновременно смотрят…

– Соберись, – сказала Кёко не то ему, не то себе, обтёрла лицо рукавом, размазывая кровь, и наконец-то перехватила инициативу и атаковала первой. Заколотая на макушке причёска синдзо, которой она некогда была, окончательно распалась, как и её прошлый образ.

Отразив следующий выпад лиса, Кёко поднырнула под лезвие его нагинаты, чиркнув по тому катаной, как будто кресалом пыталась высечь искры. Те действительно вспыхнули и выстрелили в разные стороны, лезвие стукнулось о лезвие. Воспользовавшись тем, что лис держит нагинату у самого её основания и потому уязвим на близкой дистанции – копьё-то длинное и выпады потому тоже длинные, наносятся издалека, – Кёко влезла в небольшое пространство прямо перед его носом и как следует пнула коленом в живот, а затем ударила в пах всей ступнёй.

Если от первого пинка лис отшатнулся, то от второго улетел. Опёрся на свою нагинату, закашлялся и повалился на одно колено. Слюней у него, должно быть, набралось полный рот, потому что из-под маски потекло, пока он сидел, согнувшись пополам и держась за свой живот и то, что ниже.

– Неплохо, – прохрипел разбойник-лис, снова посмеиваясь, отплёвываясь и вытирая подбородок. – Скажи, у тебя уже есть наречённый? Жених или, может, возлюбленный? Не рассматриваешь, случайно, брачные предложения от таинственных незнакомцев? Ты только полегче со мной в будущем… А то у нас такими темпами детей не получится.

Кёко не позволила себе отвлекаться и поэтому ничего не ответила. Но она как раз выровняла собственное дыхание и оказалась на той части поляны, на которой за костром и делающими ставки хатамото-якко тревожно ходила туда-сюда на невидимой цепи Мио. Короб Кёко оставила – всё равно никому сейчас не до него, – а одним ухом прислушивалась к остальным мужланам в масках, готовая к их подлости. Жаль, глаз у неё был только один, и всё своё зрение она сосредоточила на уже отряхивающемся разбойнике-лисе в чёрно-белом кимоно. Понимая, что медлить сейчас означает дать ему время восстановиться и снова загнать её в тупик, Кёко бросилась вперёд.

Раздался звон, но на сей раз не меча о меч – Тоцука-но цуруги ударился о наруч. Серебро, оковывающее запястье лиса, оказалось крепким. Рукав лоснящегося кимоно, словно бархатный, на секунду переплёлся с ярко-жёлтым рукавом Кёко, как ночь и солнце. Она попробовала ударить ещё раз, вспомнила всё, чему её и Ёримаса учил, и Странник. Последний хоть и не сражался никогда без острой на то надобности, но в кэндзюцу был искусен так же, как и во всём остальном.

«Необязательно так махать, – сказал он ей однажды. – Ты можешь и колоть. Кто сказал, что катаной можно владеть лишь так, как все?»

Вот что он делал тогда, когда сражался против гашадакуро, чтобы вызволить её из плена, и вот что делал разбойник-лис, когда держался за основание нагинаты. Оба они кололи. И Кёко, перехватив катану почти у начала лезвия, попробовала сделать то же самое, целясь врагу прямо в грудь.

– Ай! – воскликнул он. – Чуть не убила!

Они столкнулись лбами, и Кёко даже не поняла, как именно её катана промахнулась. Уколоть-то уколола, но почему-то лезвие застряло у разбойника под мышкой, зажатое плоской стороной. Кёко дёрнула назад меч и обнаружила, что даже шаг назад не может сделать: нагината теперь у неё за спиной, причём поперёк, как палка, и этот бесчестный подхалим так крепко держит её обеими руками с двух разных концов, что Кёко прижата к нему вплотную. В объятиях, как в плену.

«Тёплый… Такой тёплый».

До этого мгновения Кёко даже не замечала, насколько сильно замёрзла.

– Да что ты с ней играешься?! – закричали им хатамото-якко. – Прирежь её уже и присоединяйся к нам! А то без тебя всё саке допьём.

– Ну же, – прошептал вдруг на это разбойник-лис не им, а Кёко, и дыхание его, струящееся откуда-то через маску, тоже тёплым было, почти раскалённым, как жар трескучего поблизости костра. – Совсем скоро эти дураки поймут.

– Что? – растерянно моргнула Кёко.

Лис цокнул языком и там, за прорезями, наверняка закатил глаза. А затем вдруг наконец-то отпустил Кёко, и ей даже не пришлось для этого бить его наотмашь. Он просто отпустил нагинату с одного конца и толкнул её так же, как до этого толкалась она, только в грудь и не так сильно, как мог бы. И всё же Кёко не устояла и, чтобы не приземлиться в сугроб навзничь, упала вместо этого на одно колено. Девять разбойников, сидящих вокруг огня, напряглись и снова встали. Только когда за спиной у Кёко хрустнула ветка и, повернувшись, она увидела вспыхнувшие в темноте разноцветные глаза, то поняла, как близко к Мио благодаря тому толчку очутилась и что именно это хатамото-якко пришлось не по душе. Всего-навсего пара кэнов их теперь разделяла, и даже то, что разбойник-лис снова принялся наносить один удар за другим, не могло ей по-настоящему помешать.

От этого и прошлых его слов Кёко ощутила укол подозрения. Но кто она такая, чтобы не пользоваться столь щедро подаренным ей шансом, будь он подарком по глупости или же из хитрого расчёта? Даже одержи Кёко победу над одним лисом, ей всё равно предстояло победить ещё девять его друзей.

«Одна оммёдзи, как ни крути, с таким не справится, – признала наконец она. – А ошейник у Мио деревянный… Так близко, чтобы разрубить, не подберусь, но мне это и не нужно – хуже для дерева, чем лезвие, разве что огонь».

И, перенеся вес Тоцука-но цуруги в одну руку, второй она выдернула амулет из-за пояса, тот самый, где иероглиф «Озарение» с иероглифом «Пламя» тесно сплетался, – и метнула его в Мио, позволяя ветру унести бумажную ленту. Та загорелась уже на лету: как бы Кёко ни старалась, использовать талисманы без прикосновения она до сих пор не выучилась. Потому молилась лишь, чтобы офуда раньше времени не погас, чтобы успел пристать к ошейнику Мио на её выгнувшемся горле и там, вместе с ошейником, сгорел.

Так оно и получилось.

Деревянный ошейник охватило пламя. Мио взревела, зажмурилась, ради освобождения терпя ожог. Запахло жжёной шерстью и талым снегом.

– Из кого ты там собирался перчатки сделать? – спросила Мио у разбойника в маске буйвола. Тот выронил свою