Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– Демон! Демон! – продолжал кричать он, даже когда от половины его головы ничего не осталось. Только окровавленный рот продолжал вопить и хлопать.

– Бакэнэко! – завопил разбойник-олень, обнажая со звоном меч. – Никакой это не цусимский леопардовый кот, идиот!

– Хорош драться с девкой! – гаркнул разбойник-енот, нечаянно наступивший на свою биву и переломивший её пополам, пока все остальные неумело махали катанами, пытаясь отогнать от себя Мио, которая, закончив с одним и оставив от него лишь недоеденную половину торса, уже кинулась к другому. – Помоги нам убить зверя!

Кёко на это, если честно, и надеялась. Что удары лиса прекратятся, а сам он отвлечётся, бросится на подмогу к остальным. Тогда Кёко, подхватив короб, унесётся в снежный лес, воспользовавшись всеобщей суматохой, и скроется там, пока Мио занимает их собой. Всё похожим образом и сложилось, но не в точности: лис действительно отвлёкся, отступил, перестав обрушивать на Кёко шквал ударов, и опустил свою нагинату.

– Наконец-то, – хмыкнул он, развернулся на пятках сапог и резко вскинул её снова.

Лезвие прошлось по шее стоящего за ним разбойника точно под его медвежьей маской. Кровь хлынула из-под неё потоком таким горячим, что сугроб, куда она лилась, зашипел. Разбойник схватился за горло, попытался зажать пальцами рану, но повторившийся взмах нагинаты окончательно его подкосил. Поджарое неповоротливое тело, разодетое в меха и явно краденный атлас, рухнуло наземь и скатилось к ногам Кёко. Разметавшиеся по снегу жидкие волосы почти коснулись её босых стоп.

То, что происходило дальше, по уродству своему и ужасу, проникающему в душу, могло сравниться только с бойней мононоке. Лис, зовущий себя Странником, оказался так же безжалостен и неумолим, как злейший древний дух. Напрочь утратив к Кёко интерес, он просто обошёл её, закрывшуюся дрожащим сияющим клинком, и заплясал настоящий танец смерти под пение серебра и стали. Нагината никого не щадила, перерезала шеи, как нити, грудные клетки вспарывала, как обёртку рисовых пирожков, а головы срубала, словно снимала с яблок черешки.

Разбойник-медведь, который кричал о предательстве разбойника-лиса, очень скоро замолк, рассечённый поперёк на две симметричные части. Разбойник-крокодил, пытавшийся договориться и решить всё миром, обещавший «поделить всё награбленное пополам и даже отдать всё без остатка», свои слова прохрипел на острие нагинаты, пронзённый насквозь. Разбойник-енот попытался удрать, бросив оружие и все свои вещи, едва достиг кромки поляны и тут же сгинул в кошачьей разинутой пасти. Мио дёрнула ушами, обернулась к лису, пережёвывая ещё трепыхающегося в зубах разбойника, и, издав довольный, урчащий звук, проглотила остатки. Для неё это было не сражение, а пир, сдобренный местью за несколько часов травли. Кажется, ей даже понравилось делить добычу с таинственным незнакомцем, вдруг обратившим оружие против товарищей. И только Кёко из них всех по-прежнему на месте стояла, точно в землю вросла, вцепившись в рукоять священной катаны.

Она не опустила её, даже когда всё закончилось. Мио съела четырёх, чёрный лис прикончил пятерых оставшихся. Лагерь хатамото-якко будто накрыли алой простынёй, и снежная поляна превратилась в поле красных маков. Костёр почти затух, трещащие поленья затопило кровью, стекающейся в вырытое углубление с разных концов. Между деревьями и кустарниками всюду лежали раскуроченные тела. Когда Кёко всё-таки снова зашевелилась и ей пришлось перешагнуть узел кишок, протянутых через сугроб, она нечаянно наступила в лужу. Под ступнёй хлюпнуло, смешанный с кровью снег пристал к штанине ледяным комком и пропитал её. Кровь бисерной росписью покрывала даже подол её кимоно – настолько далеко та брызгала.

Где-то, как тростник, хрустели кости: Мио, теперь уже с алой шёрсткой, а не с кремовой, всё ещё жевала.

– Зачем ты это сделал? – выдавила из себя Кёко, остановившись за спиной у разбойника-лиса.

– Я делаю что хочу, – пожал он плечами и выверенным движением стряхнул с изогнутого лезвия нагинаты кровь и внутренности. Вверх-вниз. На белом снегу капли и вправду смотрелись как цветы, не дождавшиеся весны и проклюнувшиеся в январе.

– Я думала, они твои друзья…

– Увы, наша дружба была обречена с самого начала. Они – отбросы общества, я – нет, – ответил тот. – Я их использовал. Спасибо, кстати. – Он обернулся к ней с улыбкой, судя по неуместно повеселевшему голосу. – Один я бы с ними не сладил. Теперь, когда проблема решена, мне пора идти. Надеюсь, свидимся ещё, красавица!

Только тогда Кёко наконец-то полностью отмерла. Жар поднялся откуда-то из груди и хлынул к белому лицу, согрел окоченевшие пальцы, заставляя их сжаться на Тоцука-но цуруги с новой силой. Кёко прямо по кроваво-снежным лужам следом за лисом ринулась, стоило ей увидеть, как он подбирает с земли короб Странника и надевает его.

– Поставь на место! Это не твоё!

– И сам на месте стой, – проурчала Мио, наконец-то проглотив чью-то руку, которая никак не хотела влезать в горло, и перегородив ему дорогу в лес. С перепачканной и нахохленной шерстью, с горящими в темноте глазами и ростом почти с мужчину, она выглядела как никогда убедительно. – Это ведь ты меня на цепь посадил, а этим обезьянам позволил потешаться.

Бежать последнему разбойнику-лису теперь точно было некуда, и сколько бы лицо его ни прятала маска, скрыть то, что он устал, она была не способна.

«Тяжело дышит, – отмечала про себя Кёко каждую деталь. – Шагает медленнее. Рука дрожит. Измотан».

А значит, у них с Мио, вдоволь насытившейся и уже восстановившей силы, было неоспоримое преимущество. Лживый лис это знал, но короб, сделавший его ещё более неповоротливым, снимать отказался. Только нагинату опять разложил взмахом запястья и, повернувшись к Мио спиной – храбрец! – направил лезвие на Кёко.

– Мне понравилось с тобой драться. Вот только тебе не хватает опыта, – сказал он. – Не откажу себе в удовольствии обеспечить тебе его. Плачевный, правда.

На этот раз Кёко ударила первой и, ещё бы немного, выбила бы нагинату у него из рук. Лис оступился, поскользнулся на снегу, им же в багрянец окрашенным, когда Тоцука-но цуруги воссиял в ночи и укусом вонзился в черепаховое древко его нагинаты. Разозлённый Соя фыркнул фыркнул, ударил в грудь тупой стороной клинка кинувшуюся на него Мио, отшвырнул её, а затем бросил на землю Кёко, подсечкой сбив её с ног.

Спустя секунду он, однако, тоже упал сам вместе со своей нагинатой. Впился ногтями в чёрную золочёную маску с длинными ушами и застонал, словно она причиняла ему невыносимую боль.

– Ай, ай, ай! Перестань! Сейчас лицо треснет!

Кёко встала на ноги и опустила Тоцука-но цуруги,