Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

ниточки, не просто выслушать, но и понять. – Долго подмешивали в то, что приносили… Долго… По чуть-чуть… Чаще в оленину… А потом сказали ей навестить меня. Сказали, болен очень, нужно помочь, спасти. Она поверила. Она пришла. Сама отдала себя, а я… я забрал. Сердце Фусы. Маленькое, как у крольчонка, и такое же сладкое на вкус. Они видели, как она ко мне приходит… Единственная, кто не боялась подниматься без разрешения Хозяина на Воющие горы… Единственная, кого он принимал, а значит, особенная.

– Но зачем? – спросила Кёко, надеясь, что слух её подвёл. То, что рассказывал ей Странник, было в разы страшнее всех историй о мононоке, которые ей когда-либо доводилось слышать. – Какой же в этом смысл? Зачем заставлять тебя есть сердце твоей же…

– В сердцах – сила, – повторил Странник, ткнувшись носом в её раскрытую ладонь, выронившую от ужаса полотенце. – А сердце, полное любви, отданное добровольно – самое сильное сердце. Однажды Дикому лису предстояло проглотить Солнце. Для этого Дикий лис должен был стать божеством.

Культ. Вот, значит, из-за кого он такой на самом деле.

Конечно, Кёко и раньше догадывалась, что за убийством целого селения стоит нечто большее, чем скука, которую могло развеять только проклятие длиной в тысячу и больше лет. Разумеется, наличие причины также вовсе не умаляло его проступок, но подтверждало то, во что Кёко научил верить её дед и представления сару маваси[64], с которыми артисты однажды приезжали в Камиуру: ни один зверь не укусит, если его не трогать.

– Когда я пришёл в себя и понял, то выгрыз каждому грудину, – продолжил Странник, но в тоне его не слышалось раскаяния. Даже в том, как он извинялся перед Кёко, когда её поранил, того в разы больше было. Мороз пополз у неё по коже и остановился прямо возле сердца. – Я выел всё, что там было. Совал свою пасть в дыры, которые сам лапами проделывал… Все ел, ел, ел, как они того хотели. Хотели же, не так ли?.. Вскармливали меня столетиями, чтобы я потом вскормился ими. До Фусы я не знал, что могу принимать людскую форму. Но иначе она плакала, боялась… Хотя сама наполовину была лисой. Фуса, Фуса… Лисёнок с сердечком белого крольчонка… Так появился Дикий лис.

– Он появился из ярости и отчаяния, – прошептала Кёко.

– Из безумия, – поправил её Странник. – И одиночества, на которое они обрекли его, едва он что-то светлое обрёл.

– И в том нет истинной его вины.

– И в том вся его вина.

Кёко отложила очередную тряпку на край футона, выпрямилась и крепко задумалась. Среди людей ходила молва, что быть ногицунэ сродни паучьей лихорадке – это зараза, с которой лисы не рождаются, но которую рискуют подхватить по тем или иным причинам (весьма спорным, от злых поступков до случайности), отчего их одинаково боятся что люди, что ёкаи и сородичи. Лисы, пожирающие лисов. Один инстинкт у них – неутолимый голод, и одно лишь чувство – ярость. Потому и в стаи они не сбиваются, потому и одинокими, без человеческой формы, как правило, живут. И обитают в основном в Эдзо.

«И вправду сходится…»

Странник тоже родом с северных островов. Странник съел полукровку, тоже лису. Странник впал в ярость, какую прежде не знал белый свет, и тем самым стал прародителем – нет, примером – для всех диких лисов в истории.

Ведь чтобы обрести силу, ему вовсе не оленьи и людские сердца нужны были – ему нужно было разозлиться. И пускай долг им впоследствии пришлось выплачивать собственными жизнями, но племя Мэнаси получили своего долгожданного бога.

– Ивару… А какое Солнце ты должен был съесть?

Странник повернул к ней голову, улыбнулся вместо ответа, и Кёко, державшей полотенце в свободной руке, стало ещё более жутко, чем от всего услышанного: мало того, что улыбка была абсолютно неуместной, так ещё и слишком острозубой, широкой и кривой.

А затем последовал лающий смех.

«О нет, опять началось!»

– Тише, тише, Ивару! Всё хорошо…

Женщина, которая Страннику, очевидно, была дорога (слово «любимая» Кёко даже в мыслях не смогла выговорить) и которую принесли ему же в жертву, решив, что то прекрасная, просто изумительная идея – кормить своего бога его любимицами. Солнце, для поглощения которого его растили – «Образное Солнце? Настоящее? Свет? Ещё одно божество?», – и целый народ, свято в него веривший, а потом сам же сгинувший у Дикого лиса в пасти. Наказание, понесённое за это – изгнание более тысячи мононоке по одному на каждого убитого жителя Эдзо, – и сам Странник, который вроде бы наконец-то открыл Кёко сокровенную тайну, но в то же время породил у неё лишь новые вопросы. И самым громким, стучащим у неё в висках, был тот, который её отражение в зеркальном комоде беззвучно и злорадно повторяло:

«Что это за женщина – Фуса? Какой она была?»

Ничего из этого Кёко, однако, спрашивать уже не стала – боялась показаться наглой и того, что Странник снова челюстью щёлкать начал. Захихикал и, извиваясь под влажными, слишком быстро сохнущими простынями, носом потёрся о её ладонь.

– Тише, тише…

Кёко повторила ласково, понизив голос, и заметила, что Странник тоже затихает. Тогда она зарылась пальцами в его волосы и стала напевать убаюкивающе, массируя подушечками пальцев кожу его головы. Мягкие на ощупь, как шёлк, его локоны легко путались, и очень скоро Кёко решила, что лучше попробовать что-то другое, чтобы завтра, когда Странник придёт в себя, ей не пришлось выстригать с его макушки колтуны.

– Что ты делаешь? – спросил он вдруг, распахнув и обратив к ней сплошь зелёные глаза.

Острые уши, похожие на уши куницы, давно её манили, вызывающе розовые на кончиках и с тремя серёжками-бусинами на каждой мочке. Кёко никого с такими ушами, как у Странника, ни разу больше не видела, и ей жуть как было интересно, какие они на ощупь! Жилистые и твёрдые, оказывается, совсем не такие, как человеческие, особенно там, где сужаются кверху. Кёко узнала это наверняка, когда осторожно протянула руку и коснулась их.

– Мио сказала, что это поможет или, по крайней мере, будет приятно, – пробормотала она, уже вовсю исполняя её совет: нежно растирая оба уха Странника круговыми движениями от мочек до кончиков. – Приятно же, да?

– Приятно, – согласился Странник и закрыл глаза обратно, а затем вместо лающего смеха или рычания вдруг странно, монотонно загудел.

Решив, что это у лисов нечто вроде кошачьего мурлыканья, Кёко продолжала массаж до тех пор, пока к его ушам не прилила вся кровь и они не сделались багровыми.