Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

а не мужчины, в крайнем случае – дети: неприкрытая потребность в ком-то. В том, кто взобьёт подушку, кто сменит на лбу иссохшую припарку и подержит за руку, пока не кончатся страдания. Кёко никогда и нигде не была нужна особо, всегда без неё да могли как-то обойтись, но тут, сейчас, она была незаменима. Тут и сейчас её хотели и нуждались в ней.

– Кёко, – прошептал Странник побелевшими губами, пошедшими паутинкой трещин, и в тот миг она тоже потребность в нём испытала. Быть нужной, отозваться:

– Я здесь, я здесь. Потерпи немного!

«Горячий, какой же он горячий! И становится лишь горячее».

Кёко сбросила обратно на дзабутон влажную накидку, а в мокром кимоно осталась – всё равно простуда ей не грозит, коль до сих пор не заболела, – и занялась Странником в первую очередь. Снова намочила повязку на его лбу, а затем ещё раз и ещё… Не успевала она и до пяти досчитать, как та уже высыхала до нитки. Жар трещал вокруг футона, сгущал воздух, как мука – тесто. Казалось, если Кёко протянет руку, то сможет этот воздух потрогать, переплести и слепить на память что-нибудь. Например, длинные лисьи хвосты, которые – Кёко была готова в том поклясться – мелькают в тенях за футоном, беззвучно молотя по потолку и стенам, как если бы им было здесь слишком тесно, как тесно сейчас в теле Странника Дикому лису. Мокрых компрессов, очевидно, было недостаточно, и Кёко, набравшись мужества и бесстыдства, решила действовать: ухватилась за кимоно Странника и принялась его развязывать.

– Аояги! – позвала Кёко больше от смущения, чем из-за недостатка сил. Та как раз поставила ведро со снегом у очага, вернувшись с улицы, и вместе они, устроившись по обеим сторонам от Странника, принялись раздевать его.

Как справляться с мужской одеждой, Кёко знала хорошо – помогала Кагуя-химе переодевать дедушку, а иногда и вовсе делала это в одиночку, когда та была занята с ещё только новорождённой Сиори. Да и бант был женским, пионовидным, какой Кёко сама себе завязывала порой, но лишь по особым случаям и праздникам. Так что шафраново-пурпурная ткань, расшитая волнами и узорами, похожими на птичьи перья, легко меж пальцев её проскальзывала, долго не задерживалась. Кёко быстро с ней расправилась – сюда шнурок, туда шнурок, – и благодаря Аояги всё заняло не больше двух минут.

Бледная грудь вздымалась часто, прерывисто и тяжело. Алые узоры на ней тоже потемнели, как если бы кровь, которой они были выведены, запеклась. Ключица, обвитая двумя спиралями кумадори, выглядела такой острой, что, казалось, ещё немного, и порвёт кожу изнутри. Несмотря на то, как мастерски управлялся Странник с мечом, сколько дорог и трактов он исходил, сколько таскал за плечами короб, он никогда не был мускулистым, как Хосокава, но и худощавым не был тоже. Скорее, про такой тип фигуры говорят «стройный». Кёко бы добавила к этому ещё «лёгкий» и, возможно, «поджарый», потому что спина, чтобы каждый день выдерживать такой немалый вес, у Странника всё-таки была широкой, живот – плоским и подтянутым, со слабо проступающим рельефом, а руки жилистыми, сплошь изъеденными проклятиями и хворью под застиранными бинтами, которые Кёко сняла с него и тоже отложила. Штаны трогать не стала, только закатала и подвязала до колен, обнажила ступни с икрами, чтобы замотать их в мокрые простыни.

Странник судорожно вдохнул от прикосновения холодной ткани, а выдохнув, наконец-то перестал дёргаться, дрожать и суетиться, улёгся спокойно и дал себя как следует обмотать. Растопленный в тазу снег заливался Кёко под рукава, катился до локтей, когда она простыни торопливо окунала и выжимала. Аояги приподнимала Странника для удобства, и Кёко затолкала остужающее покрывало туда, где между его лопаток распускался экзотический остроконечный цветок, подобные которому Кёко тщетно в лесах во время странствий искала, но не находила, а потому не могла дать ему название.

Талый снег смешался с по́том, девичьи пальцы, покрытые мелкими штрихами шрамов, приникли к мужским плечам, по которым кумадори спускался лозами, как плющ; холод к жару, лекарство – к болезни; свёрнутые мокрые простыни, повязки и полотенца – всё тканевое, что можно было найти и в воду окунуть, – ко всем обнажённым участкам тела от шеи под затылком до ступней. В конце концов температура Странника начала снижаться, и уксус с рисовой водкой даже не пригодились. Кёко простонала от облегчения, но на всякий случай не стала их далеко убирать.

Она сидела настороже ещё пятнадцать минут и не моргая следила, чтобы лихорадочный румянец не вернулся к его щекам и снова не разгорелся, а тени вокруг, тоже наконец-то улёгшиеся, не заплясали опять на стенах буйными звериными хвостами. Кёко осмелилась наклониться к Страннику, надавить подушечкой пальца на его нижнюю губу и проверить. Рот приоткрылся от её нажатия свободно, челюсти разжались, клыки спрятались, и Странник снова вдохнул, не выказав ничего, кроме беспамятства и полного забытья. Даже рычание стихло.

Только тогда Кёко позволила себе сделать передышку и растянулась на полу.

«Слава Идзанами-но кимото!»

– Аояги, раздобудь у хозяйки молока с пряностями. Потом возьми ведро и набери ещё снега. Затем…

Кёко не успела договорить, как Аояги уже вышла за дверь, да так бесшумно, незаметно, только сквозняк снова комнату пронзил – стрелой устремился от незаклеенного окна, надорванного кошачьей лапкой, к приоткрытой двери. Её Кёко заперла за Аояги надёжно, а вот окно трогать не стала – с нетерпением ждала возвращения Мио. А сама, украдкой поглядывая на отдыхающего Странника, наконец-то занялась собой и ужином.

Добавила в суп периллу и сладкий перец, как собиралась, перемешала, спасла чайник от лижущего его огня, уже выпарившего треть настоя и отдавшего ему свой терпкий дымный аромат. И то и другое разлила по чашкам для себя, Мио и Странника – в ожидании, пока одна вернётся, а другой очнётся, – а затем перебрала вещи в узелках и вытащила чистые. Мокрое кимоно Кёко сняла и разложила на полу возле очага, чтобы скорее высохло. Красно-золотой оби повесила на спинку дзаису[63], какие начали обретать популярность в Идзанами благодаря заморским торговцам и привезённым ими образцам. Ширма стояла сбоку, загораживала переодевающуюся Кёко от Странника, а Странника – от Кёко. Повседневный дзюбан она сменила на новый, накрахмаленный и ажурный по краям, который ей ещё Кагуя-химе на пятнадцатилетие подарила, и накинула сверху гостиничную юкату. Шёлковая, дорогая, она будто высокую цену ночлега в хондзине окупить пыталась. Кёко так увлеклась, рассматривая клетчатый узор на рукавах, что не сразу смогла отличить звук закипающего чайника (она наполнила его и вернула повторно на огонь) от звука другого