Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

– При чём тут это?

– Моя Когохэйка может тебя обучить, если вернёшься. Видела ведь, сколь она умела! Ничуть не уступает человеческим оммёдзи, а то и превосходит их. Про упокоение ей тоже много что известно.

Вот тут Кёко откровенно остолбенела. Ещё никогда демонические кошки не делали ей предложений, тем более таких заманчивых. Вот только о том, что Мио если не подлая, то уж очень в своей пристрастности и интересах непредсказуемая, Кёко знала не понаслышке. Оттого и сощурилась недоверчиво, делая вид, что в груди у неё не затлел уголёк тайного заветного желания, даже запретами Странника и собственными страхами не затушенного. Тот бы и никогда до конца не угас, даже без Мио, но она стала тем кресалом, что высекло новую искру.

Жар гнева сменился жаром предвкушения.

– Странник – мой учитель…

– Учителей можно менять. Ты с ним не обручена и клятвами не связана.

– Мне не хватит на упокоение ки. Странник сказал, если продолжу практиковать, то всю энергию истрачу раньше срока, ждёт меня участь та же, что и моего деда, только гораздо раньше, а потом…

– Странник врун и лицемер! – выпалила Мио, и Кёко уставилась на неё во весь свой зрячий глаз. – Тебе нужно вернуться в кошачий дворец.

Что-то неумолимо переменилось в Мио, но Кёко не могла сказать, что именно. Какое-то отчаяние мелькнуло там, где прежде были сплошь равнодушие и самоуверенность. В Кёко же схлестнулись два желания: оскорбиться, как оскорбилась бы любая ученица любого учителя, обвинённого во лжи, или же расспросить подробнее. Швыряться подобными словами безнаказанно даже ёкаи не имели права! Тем более что…

Какая-то часть Кёко всегда подозревала это.

«Странник мне врёт? Но о чём конкретно?»

Не успела Кёко и рта раскрыть, как сам Странник вдруг согнулся пополам, почти сел на татами, и рык комнату сотряс такой, что даже крышечка с лотосовым завитком на чугунном чайнике, подвешенном на ирори, подпрыгнула со звоном. Словно не один зверь в хондзин из леса ворвался, а целая стая, загнала добычу к стене и собралась на части её разорвать. Что-то закапало с лица Странника – не то слюна, не то пот, – и в следующую секунду он завалился обратно, вжался в матрас спиной.

Мио распушилась и превратилась в один гигантский меховой комок, в котором ни морды, ни лап не видно.

– Слышит всё-таки! Слышит!

– Нет, ему просто стало хуже. Аояги, беги на улицу, принеси и натопи снега! Нам нужно больше воды. Затем добудь у хозяйки хондзина уксус и рисовую водку, обычно они хранятся в кладовой на кухне. Мио, когда она всё это принесёт, ты должна сделать вот что…

– Не поняла. – Мио вскочила с токонома, когда то же самое со своего места сделала Кёко: схватив накидку, которую только-только сняла, она принялась судорожно натягивать её обратно. – А ты куда собралась?

– Отправлюсь по следу похитителя чужих коробок и имён. Нужно отнятое вернуть как можно раньше, иначе он уйдёт и мы его уже не сыщем. Ты же будь с Ивару, его в таком состоянии одного оставлять нельзя.

– Ты до нитки вся промокла! И темень на улице уже стоит. С одним глазом ты в ней ничего не разглядишь, убьёшься по дороге иль заблудишься. Сиди на месте! Ясно? Вот очнётся лис и сам пускай разбирается со своим волшебным ящиком…

– Не могу ждать! Пойду! – упрямо заявила Кёко, продолжая поправлять и завязывать на груди накидку. – Мало того что без короба Странника больше не будет никаких изгнаний и учёбы, так он ещё и желания умеет исполнять, забыла? Представь, если он попадёт не в те руки! А ещё в нём остался мой Кусанаги-но цуруги, а значит, и проблема эта теперь и моя тоже. Не могу я ждать, – повторила Кёко и бросила на Странника – на тот ослабший, хрипящий и будто бы даже исхудавший за эти несколько часов свёрток, которым он стал, – преисполненный стыдом и сожалением взгляд.

– Да чтоб вас всех пожрал великий кот! Как же вы мне надоели!

К тому, что Кёко совершенно не понимала хранительницу Высочайшего ларца, настроение которой, казалось, зависело только от движения каких-то таинственных небесных сил, Кёко пришла уже давно. Но сейчас лишний раз в том убедилась, когда Мио, зайдясь шипением, спрыгнула с токонома, забралась на подоконник и отодвинула лапой отклеившийся угол васи («Ах, так вот откуда холодом сквозит!»). Чтобы протиснуться в крохотное отверстие, ей пришлось сделаться ещё меньше, буквально превратиться в крохотного котёнка с ладошку размером. Кёко даже не знала, что она так умеет, как, впрочем, и помогать вполне по-хорошему, добровольно, а не когда её на коленях просишь или умоляешь забрать эту помощь назад, потому что от неё больше вреда, чем пользы.

Кёко осталась стоять посреди комнаты столбом. Оторванная полоска ткани на окне зашуршала, а из-за неё, уже с улицы, прошелестели слова, будто осязаемыми ставшие, отбросившие на комнату тень в форме злобной и сварливой кошачьей морды:

– Выслежу. Вернусь в течение трёх часов. Будь здесь.

«Выследит. Вернётся». Кёко повторила себе это несколько раз, и каждое из этих слов разжимало пальцы отчаяния, что держало её всё это время за грудки и только сейчас наконец-то начало отпускать. «Буду здесь. Выследит, вернётся…»

То, что с неё капает растаявший, налипший на кимоно снег, тяжёлая влажная ткань липнет к ногам, а рукава и пояс пристали к коже, Кёко даже не замечала, пока то не заметила Мио. Она рухнула на пол там же, где стояла, не чувствуя ног от резко накатившей усталости и облегчения, и подол разметался вокруг с влажным звуком, разводя на полу сырость. Следовало переодеться, перемешать суп, томившийся на огне, добавить в него специи и снять закипевший чайник, пока тот не треснул, но Кёко даже пошевелиться не могла и всё на ворочающегося Странника смотрела.

«Мужчины скрывают свои слабости яростнее, чем преступления, – обронила как-то Кагуя-химе за чашкой сенча, пряча улыбку в каждом глотке, когда маленькая Кёко пожаловалась ей на очередную выходку Хосокавы: тот толкнул её в песок, когда свалился с крыши по своей же вине, пытаясь следом за Кёко научиться лазать. – Коль увидишь, береги – будет потом, что им припомнить. И за что любить».

Кёко слабость Странника вбирала в себя жадно, подмечала мысленно каждую деталь и даже порядковые номера давала им, уперев руки в край его футона. О, как он был красив!.. Это была та самая редкая и временная красота, какую обычно являют миру женщины,