Сказания о ёкаях - Анастасия Гор

ибо в том и заключалась суть настоящей болезни. Из-за этого Странник только и успевал офуда разбрасываться. Исписанные бордовыми и остроконечными цветками, они со свистом рассекали воздух и подхватывали работниц, унося прочь и оттаскивая от мононоке или закрывая щитом.

Первой он спас Эи. Та всю жизнь от всего бежала, но не теперь: когда всё только началось, она рухнула в догэдза[51] посреди зала, ударившись лбом о пол рядом с мигающим фонарём, сорвавшимся с настенного крючка. То было не покаяние даже, а готовность к казни. Офуда Странника вытянулся в длину и пополз к ней как змея, а затем обвил под рёбрами и утащил под ширму всего за мгновение до того, как в то же место приземлилась Такао-даю и посадила там свои цветы, от яда которых даже паркет вздулся.

Странник и мастерство его завораживали. Он колдовство перебирал когтями, точно струны, его заклятия пели не голосом, а шелестом бумаги и ветра. Каждую свою мысль он облачал во вздох и отдавал приказы, а вместе с тем подсчитывал, сколько людей осталось, следил, чтобы никого не оставить в беде. Чуть показалось в темноте красное кимоно мононоке или корона из золотых заколок, как он тут же вскидывал указательный палец – и офуда летел туда стрелой.

Половину происходящего Кёко, оглохшая от грохота и криков, не видела из-за суматохи и теней. Она не знала, что ещё ей делать и чем помочь, поэтому, как Странник учил, просто «старалась не мешаться и не помереть». Аояги делала всю работу за неё, и Кёко к тому снова была не причастна: та сама хватала работниц за шкирки, как котят, и утаскивала раньше, чем Кёко успевала придумать куда. Но мононоке их всё равно находил, ибо чем больше ширм, альковов и коридоров он громил, тем меньше оставалось укрытий.

А потом пение талисманов замолкло.

– Бессмысленно, – прошептал Странник.

– Что? – подлетела к нему Кёко.

– Офуда.

– Только не говори, что талисманы закончились! Обещал же сходить в храм и попросить ещё…

– Не в этом дело. – Он опустил руки, смиренно наблюдая, как мононоке рыщет по залу, заражает одну юдзё за другой, но прежде, чем они умрут, зависает над каждой и внимательно смотрит, как они под ним рассыпаются в кровавое месиво. Смотрит и наслаждается. – С помощью талисманов многое можно сделать, но не придумали ещё такого, чтобы с их помощью изгнать или упокоить мононоке. А ни того, ни другого мы сами не можем: для изгнания оружие подходящее нужно, коль не божественное, то хотя бы крепкое, способное выдержать удар и зло. Не будешь же ты с духом шпилькой для волос махаться… Что же насчёт упокоения, то тут и говорить нечего – без короба никак. Если так и продолжится, мы просто выдохнемся или печати вокруг «Бэнтэн» спадут, они тоже ведь не вечные.

Страх, растёкшийся по венам Кёко, застыл и превратил её тело в камень.

– Тогда что же нам делать?

– Мио, – произнёс Странник как ответ.

Неизвестно, как Мио оказалась рядом по первому же его зову и где была до этого, а главное, почему не помогала («Хотя нет, это как раз понятно. Всё как обычно»). Кремовая шерсть выглядела пыльной, с прилипшими опилками, но Кёко, к своему облегчению, не нашла на ней ни одной гноящейся раны. Сейчас и это уже было хорошей новостью.

– Вынужден просить тебя оказать услугу, – продолжил Странник. – Знаю, ты обычно не принимаешь участия в изгнании, но на сей раз речь об изгнании и не идёт.

– Любопытно. – Мио навострила чернёные уши. – О чём мы в таком случае говорим?

– Разорви дух Такао-даю в клочья и уничтожь.

– Нет! – Кёко встрепенулась. Несомненно, Мио с этой её массивной клыкастой пастью и силой кайбё – демонической кошки, испившей кровь любимого хозяина, – не составило бы большого труда исполнить просьбу. Но… – Так нельзя! Нельзя уничтожать человеческую душу даже ради спасения своей. Такао-даю ведь не сможет переродиться! После всего, что с ней сделали… После всего, через что она прошла… Это нечестно!

– Другого выхода нет, – парировал Странник. – Мы не сможем её ни упокоить, ни изгнать, сказал же.

– Можем! – возразила Кёко. – Я могу!

Её взгляд метнулся через порванные фонари, разбросанные всюду, как части раскуроченных тел, к сцене, где прежде плясали ойран, развлекая клиентов, и где они побросали все свои инструменты и судзу. Странник, однако, ответил ей молчанием, потому что не собирался отвечать вовсе. Между ним и Мио, на которую тот пристально смотрел, вёлся какой-то немой спор, для Кёко недоступный. По кошачьей морде сложно было какие-либо мысли прочесть, – на то она и кошачья, – но упрямство угадывалось интуитивно. Нет, протест. Именно от него, должно быть, ухо Мио так дёрнулось, что почти сложилось пополам, а Странник поджал губы и воскликнул:

– Это не обсуждается! Она не будет этого делать!

– И я не буду, – тряхнула головой Мио, и хотя Кёко стоило радоваться отказу, она всё равно подивилась, до чего же легко Мио всё-таки готова бросить их на произвол судьбы. Ещё и под таким нелепым предлогом: – Заразы боюсь. Давайте вы как-нибудь сами.

И, уменьшившись в размерах быстрее, чем догорел за её спиной очередной опрокинутый фонарь, запрыгнула обратно на поломанную ширму и притаилась там, действительно намеренная делать не больше, чем просто смотреть.

Странник не успел её даже окликнуть. Такао явилась на запах его разочарования, и Кёко отчего-то захотелось верить, что, быть может, своей болезнью она стремилась вовсе не карать, а забирать страдания. Потому что Странник определённо страдал по непонятным для Кёко причинам, когда повернулся к ней спиной, чтоб она того не видела, и пнул обломок чабудая.

А затем заскорузлые иссиня-чёрные пальцы схватили его за горло прямо над кадыком, оторвали от земли и поднесли к ползущим со всех сторон ликорисам вплотную.

Только когда Такао держала кого-то вот так, становилось очевидно, до чего же она огромна и страшна. Кёко буквально голову пришлось задрать. Конечно, всё ещё не гашадакуро, но и далеко не человек: в три раза Странника выше и в столько же раз сильнее. Когда он проломил собой ограждение-кумико, к которому Такао его ударом пригвоздила, то наверняка раздробил себе кости. Кёко слышала характерный хруст и ещё тысячу прочих звуков, едва ли друг от друга отделимых: топот ног мечущихся ойран, пытающихся залезть по обломкам лестницы наверх, прямо по тому, что осталось от их сестёр и мёртвых гю; шелест использованных офуда, полусгоревших, полусмятых; треск мороза, поступь мягких кошачьих лап, стук крови в висках вместе с мыслью: «Кусанаги-но цуруги в коробе. В Симабаре нет оружия.