Вперед в прошлое 19 - Денис Ратманов

Илоночка, похоже, прислушалась. Можно сказать, я спас интровертов, и теперь остались только заинтересованные люди, готовые подурачиться. Интроверты же будут не страдать, а наблюдать из своих раковин и хихикать.

В итоге тридцать процентов отказалось участвовать, остальные были только за. Ведущая вызвала меня, я должен был придумать, что нужно сделать двум человекам.

— Признаться друг другу в любви, — сказал я.

Илона вытащила два номерка, назвала их, и на импровизированную сцену вышли Самочкин и Саня-пловец. Однополость участников спровоцировала взрыв хохота. Красные парни уставились друг на друга с ненавистью, и Саня выдал:

— Ненавижу тебя, лохматое ты чучело.

Самочкин подхватил:

— Я а тебя. Просверли три дырки тебе в башке — будет кегельный шар.

Обменявшись рукопожатиями, парни разошлись под хохот довольных зрителей. Первая сценка задала тональность, и остальные пытались обыграть свои задания максимально смешно. А они посыпались одно другого безумней: сыграть на баяне и сплясать, изобразить Машу и Медведя, Славу и КПСС.

Было весело, мы так развлекались, пока не стемнело. Только теперь я заметил, что из палатки вышел Валентин Николаевич, и Алекс восстал, а на раскладном табурете стоит его величество магнитофон, готовый устроить нам дискотеку. Наступает время музыки, танцев и признаний.

Я скосил глаза на Гаечку. Скоро станет ясно, для кого она все это время играет роковую женщину. Почему-то мысль о том, что — для меня, уже не отталкивала. Я увидел в ней равную и в чем-то даже превосходящую, и поймал себя на мысли, что меня это притягивает.

Глава 14

Сердце на цепочке

К костру подошел восставший из небытия Валентин Николаевич. Ребята смолкли, кто-то зааплодировал, издали донеслись хлопки, прокатились по толпе, полминуты — и вот все хлопают, улыбаются, приветствуют директора лагеря. Ден Памфилов воскликнул:

— Слава Валентину Николаевичу! Ура-а-а!

— Ура! — подхватили остальные.

Директор лагеря не ожидал такого приема и смутился. Когда все смолкли, забрал рупор у Илоны Анатольевны и проговорил:

— Спасибо, ребята! Очень приятно…

— Как вы? — крикнули из толпы.

— Как новенький, — улыбнулся он и сменил тему: — Как бы нам ни хотелось, чтобы лето и тепло длились вечно, все заканчивается. Сегодня наша последняя ночь здесь. Еще несколько дней — и вторая смена отправится домой. Потому, дорогие «прогрессоры», постараемся сделать так, чтобы сегодняшний день вам запомнился, и вы пронесли его через всю жизнь в копилке лучших воспоминаний. Надеюсь, вы получили новые впечатления, обрели полезные навыки, стали сильнее и быстрее, но главное — встретили новых друзей, а может, и свою любовь.

Я скосил глаза на Желткову и Чумакова, держащихся за руки. После этих слов они прильнули друг к другу боками.

— Потому веселимся до упада! Объявляю пространство свободы, равенства и братства!

На миг показалось, что и Валентин Николаевич умеет внушать, либо он эмпат — его воодушевление передалось мне, появилось щемящее чувство скорой утраты и желание отрываться, брать от жизни все.

Вряд ли я так же беззаботно проведу август — нужно делать дела, и этот недельный отпуск — и правда самое приятное, что случилось со мной за последнее время.

Илона Анатольевна поднесла рупор ко рту:

— А теперь — торжественное закрытие спортивного лагеря! Помните, я просила собрать хворост или что-то, что хорошо горит? Сейчас вы узнаете зачем. Возьмите свой хворост и подойдите к костру. Нам нужно накормить огонь. Делаем это по команде.

Кто-то отнесся к заданию дисциплинированно и держал ветки при себе — например, Ия Киселева, Ян и младшие девочки. Старшие все забыли и потеряли, потому засуетились в поисках чего-то горючего. Я приготовил пучок сухой травы и подсказал рыщущей рядом Гаечке:

— Этого будет достаточно.

Она кивнула благодарно, метнулась к полянке, нарвала травы и повернулась к кострищу. Точнее, к месту, где был костер, окруженному отдыхающими. Илону Анатольевну с рупором тоже закрыли. Однако ее голос разнесся над пляжем:

— У каждого из нас есть сокровенное желание. Какая-то вещь, или поступление в университет на бюджет, или неразделенное чувство. Давайте поможем им осуществиться. Глядя в огонь, представьте то, что хочется больше жизни. Представьте, что ваше желание — вот здесь, в хворосте. Бросьте его в костер, воображая, как желание становится правдой, и крикните: «Гори!»

За спинами я не видел, как десятки рук бросили в костер хворост, и пламя взвилось до небес, осветив силуэты и ненадолго погасив зажигающиеся звезды. Гаечка смотрела на ребят с восторгом. Отдав свою жертву огню, они отходили, уступая место следующим.

— Гори! Гори! Гори! — повторяли десятки голосов, и было в этом ритуале нечто магическое, завораживающее, пробирающее до костей, будоражащее инстинкты, как когда наши первобытные предки впервые добыли огонь и извивались в танце, воздавали ему хвалу.

Пламя взвилось до небес, огненные блики плясали на лицах, телах, палатках. Из-за игры теней казалось, что в кустах танцуют призраки.

Появилась группа «папуасов» с раскрашенными лицами, в юбках из тростника, я узнал среди них Яна, увешанного бусами из ракушек, которые делала Ия.

Чего больше всего на свете хочется мне? Вспомнился Монолит из «Сталкера», исполняющий самые сокровенные желания. Пожелаю мир во всем мире — а Монолит даст мешок золота или взаимность Веры.

Потому я вспомнил свою еще не рожденную дочь Марину, внуков, преобразившуюся Николаевку, уютный гостиничный комплекс…

Мне хочется, чтобы это не закончилось ни в тридцать пятом году, ни в пятидесятом. Пусть мое дело продолжается, а для этого… Пусть человечество утратит первобытный инстинкт, толкающий его к уничтожению себе подобных. Если выжечь это в головах, прекратятся войны.

Представив, как обращается дымом ненасытность и жажда крови всего человечества, я бросил пучок травы. Взмахнула рукой Гаечка, загадав свое желание, и меня накрыло непреодолимое желание обнять ее, прижать к себе. Не любовь, не страсть — совершенно дикая, ничем не объяснимая жажда обладания.

Я мотнул головой. Наваждение какое-то.

Алекс больше не преследовал ее. Получив то, что так долго выпрашивал, он все больше молчал и держался в тени. Поражение воспринималось не проигрышем более сильному сопернику, а унижением. Зато Тимофей отошел от стресса и хохотал в компании Лихолетовой, Оли и Наташи.

Я переместился к Алексу, на мое место пришел Валентин Николаевич, коснулся Гаечки, сжал пальцами ее плечо, что-то сказал, она мотнула головой. Илья покосился на него с недоверием, а я переместился к Алексу, спросил его:

— Ты как? Голова не болит?

— Вообще нет. И не звенит. Ясная, как никогда. И как это объяснить заботливым тетушкам, которые на меня все время смотрят и думают,