Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— Какую?

— Что дети к вам пошли. Ребёнок идёт не к тому, кто добрый, а к тому, кто рядом каждый вечер в одно и то же время. Сонька перелезла через ваши ноги не потому, что вы плохой отец. Просто утешает у вас в доме мама, это её штатная функция. Заберите себе вечер — через месяц она будет перелезать через мамины ноги к вам.

Он смотрел в окно. Болотная зелень на дне у него шевелилась, поднималась, и это было хорошо: вина, которая поднялась наверх, перестаёт разъедать изнутри.

— А орут они почему при мне? — спросил он уже другим голосом, без прокурорского. — Вот это объясните. Без меня, Катя говорит, тише.

— Потому что добывают вас. Ребёнок шумит в ту сторону, где его не слышат, это надёжно, как гидравлика. Вы для них — человек, который появляется в девять и хочет тишины. Они не знают, какой вы, и проверяют на громкость. Плохое внимание для ребёнка лучше никакого, это в них зашито до всякого воспитания.

— Красиво излагаете, — сказал он. — А с матерью что делать? Тоже посчитать?

— С матерью проще и страшнее. Вы говорите — я между ними. Вы не между, Евгений. Между — это когда спорят двое равных, а тут ваша семья и внешний мир. Мама, при всём уважении к её шестидесяти восьми, внешний мир. И между семьёй и внешним миром стоит либо забор, либо ничего.

— Так Катя пусть ей и скажет, они же взрослые женщины.

— Катя не может. Свою родню защищает каждый сам, иначе это война невесток, и в ней не выигрывает никто. Скажет Катя — она грубиянка, которая обидела пожилого человека. Скажете вы — вопрос закрыт навсегда. Забор — это когда вы звоните матери сами, без Кати и не при Кате, и говорите: мам, я тебя люблю, спасибо, что ты нас троих подняла, но Кате про воспитание больше не звони, все вопросы ко мне. Один разговор. Неприятный, минут на десять, мама обидится и через две недели зауважает. А ещё, Евгений, вы этим разговором Кате скажете вещь, которую она от вас годами не слышала: что вы на её стороне. Понимаете? Не рефери. На её стороне.

Он долго молчал.

— А отец ваш во сколько домой приходил? — спросил я.

Вопрос я задал наугад, по наитию, и попал так, что сам не обрадовался. Игла в его фоне дёрнулась, и всё вокруг неё пошло рябью.

— В девять, — сказал он. — Он на заводе был, потом на второй работе, потом ещё калымил. Приходил в девять, ужинал и телевизор. Мы с братом в комнате сидели тихо, потому что «отец устал». — Он замолчал, а потом добавил совсем другим голосом, детским почти: — Я его боялся немножко. Не бил он меня никогда, а всё равно боялся. Он умер, когда мне двадцать шесть было. И вот я сейчас сижу и понимаю, что не знаю про него ничего. Ни что он любил, ни чего хотел. Ничего. Пятьдесят восемь лет человек прожил, а я про него знаю только, что он приходил в девять и уставал.

— Вот это, Евгений, и есть самое главное, что я вам сегодня скажу, — сказал я. — Сонька с Лёвкой не запомнят ни вашу «Волгу», ни вашу должность, ни сколько вы приносили. Они запомнят, было им с вами хорошо или было тихо. Больше ничего. А Сонька через двадцать лет ещё и выберет себе мужа, похожего на то, что она сейчас видит дома. По ощущению выберет, не по уму. И вот тут вы либо оставите ей нормальный образец, либо тот же, который вам оставили.

Он потер лицо ладонью. Дважды.

— Только я вас прошу, не надо себя сейчас казнить, — добавил я. — Вина в этом деле бесполезная штука, она жрёт силы, а сил вам сегодня понадобится ещё немного. Вы ничего непоправимого не сделали. Соньке пять, а не двадцать пять. У вас всё на месте, просто вы восемь месяцев смотрели в одну точку и не заметили, что дом в это время держал другой человек.

— И что делать прямо сегодня?

— Прямо сегодня — самое дешёвое. Зайдёте домой и первые полчаса не смотрите на пол. Вообще. Пол терпеливый, он подождёт. Смотрите на семью. У вас сын болеет, жена сутки на ногах, вы с контрактом. Три человека, каждому есть что рассказать, и никому из них лего сегодня не мешает. И спросите её, как прошёл день. Только по-настоящему спросите, с ответом, а не в спину, пока раздеваетесь.

— А про контракт когда рассказать?

— Когда она спросит. Она спросит, Евгений, у неё это восемь месяцев тоже болело.

Впереди показалась горящая зелёная вывеска, и он вдруг завозился:

— Стойте. Вот аптека. Остановите, я быстро.

Ходил он минут двенадцать вместо обещанных пяти. Вернулся с большим пакетом, сел, отдышался и не откладывая набрал номер:

— Кать. Я взял свечи которые от трех месяцев до трех лет, правильно?.. Ну вот. И сироп на день взял, там же одно и то же вещество. И сок ему взял, яблочный, который он из трубочки… Да. И градусник запасной. И тебе там… увидишь, короче. Еду, минут через двадцать. — Пауза, и тише: — Кать. Я тебя услышал, про день. Приеду — расскажешь. Всё, еду.

Он положил телефон, порылся в пакете и показал мне через плечо шоколадку. Обычную, с фундуком, в сиреневой обёртке.

— Она такие в институте ела, — сказал он смущённо. — На перемене. Я вспомнил вот. Дурацкий подарок, да? У меня тут коньяк за шесть тысяч.

— Нормальный подарок. Про коньяк она забудет к утру, а про то, что вы вспомнили институт, будет радоваться.

Он отвернулся к окну. Болото на дне его фона отпускало, расползалось, и сквозь серый мазут пробилась тонкая лазурная прожилка — вода из чистого родника. Пузырьки не вернулись, шампанское на сегодня кончилось. Но с лазурью люди доезжают до дома лучше, чем с золотом.

— Слушайте, — сказал он уже у поворота на Ореховую. — А коробку эту акварельную ей достать? Или глупость?

— Достаньте. Только не вручайте с речью, а то испугается. Просто поставьте на стол и заберите детей на пару часов в выходные.

У дома он расплатился, накинул сверху не глядя и полез