Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

бы по времени. Узнайте у вашей журналистки, когда именно позвонили её редактору. Не день, а час. Я выясню, когда спустили добро по Дроздову, с той же точностью. Если между двумя этими звонками окажется меньше суток, у нас появится последовательность, а с последовательностью уже можно работать: она сужает круг до людей, у которых была причина делать оба дела подряд. Займёмся календарём, Геннадий. Работа скучная, зато никого не надо просить об одолжении.

Из здания суда я вышел в четвёртом часу и первым делом опустил в машине все стёкла: за день «Киа» нагрелась так, что руль обжигал ладони. Анну я набрал, не трогаясь с парковки, и слушал гудки, подставив локоть сквозняку.

— Геннадий! — обрадовалась она. — Я как раз собиралась вам звонить.

— Это к добру?

— Пока не решила. Говорите первым, у вас голос деловой.

— Мне нужна одна дата. Звонок вашему Вите, после которого он сказал «спи спокойно, вопрос снят». Меня интересует не день даже, а час.

В трубке стало тихо. Анна Игоревна умела слышать не только то, что ей говорят.

— Час, — повторила она. — Геннадий, я вам напомню, что журналистикой занимаюсь много лет. Время звонка спрашивают, когда выстраивают цепочку. Значит, у вас есть второе событие, к которому вы этот звонок примеряете.

— У меня есть догадка и никаких оснований ею с вами делиться, пока она не подтвердилась.

— Отвратительный ответ. — Она помолчала. — Ладно, ищу. Я после того воскресенья завела отдельный файл, назвала «странности», и всё туда сношу. Секунду, тут у меня хронология…

Я слышал, как она щёлкает мышью и вполголоса разговаривает сама с собой. Где-то у неё за спиной работал телевизор и хлопнула дверь.

— Есть. Витя позвонил мне в двадцать два сорок, это точно, у меня номер и длительность в журнале вызовов. Про свой разговор он сказал, что тот был «только что», и я тогда переспросила, потому что удивилась времени. Минут за двадцать до его звонка, значит. Около десяти вечера. Он ещё уточнил, что стоял на балконе, потому что жена с дочкой смотрели финал какого-то шоу и его из комнаты выставили. Записали? А теперь скажите мне, что случилось.

— Пока ничего. Собираю календарь.

— Календарь он собирает. — Анна хмыкнула. — Геннадий. Когда соберёте — я первая.

— Вы первая. Сразу после меня.

Ройтман отписался в восьмом часу, коротко: «По вашему вопросу: понедельник, первая половина дня. Точнее не дают».

* * *

Дома было пусто — Лера застряла в Москве с логистами, обещала приехать к десяти. Барон вышел встречать, проводил меня до террасы и лёг рядом, положив голову на лапы. В ящике уличного стола я достал старый блокнот Леры, выдрал чистый лист, нашёл в том же ящике ручку, попробовал её на уголке — ручка не писала. Пришлось идти в дом за второй. Фонарь над мангалом я всё-таки включил, и минуты через две вокруг него собралась вся мошкара посёлка, так что писал я под живым шевелящимся абажуром.

Посередине листа я вывел одно слово: «КТО?»

Дальше пошли даты, и выяснилось, что помню я их лучше, чем собственный график на неделю. Суббота, статья Анны, четыреста тысяч просмотров к вечеру. Воскресенье, двадцать два двадцать, Витя выходит с телефоном на балкон, и осада с редакции снимается за один разговор. Утро понедельника, где-то до обеда: кому-то в прокуратуре сказали раскручивать Дроздова активно, и дело, пролежавшее под сукном, поехало. Пятница, область требует у района отказной материал по пожару, срок неделя.

Промежуток между вторым и третьим я посчитал дважды, потому что первому разу не поверил. Двенадцать часов. Человек вечером закрыл вопрос с редактором, лёг спать, приехал утром на работу и взялся за следующий пункт. Такую манеру я знал изнутри, у меня в прошлой жизни бывали дни ровно этого фасона: до обеда банк, после обеда реестр, вечером домой с ощущением закрытой недели.

Юрист развалил бы мой листок одним зевком, улик тут не было ни на грош. Зато было чужое расписание, написанное моей собственной рукой на бумаге в клетку. Составлял его человек с ясной головой и коротким списком дел, и четвёртым пунктом в списке стоял пожар, в котором задохнулся Лёха.

Отступив от столбика на палец, я написал фамилию, про которую даже думать не хотел.

«Захаров?»

Написал и просидел над этими восемью буквами с вопросительным знаком дольше, чем над всем остальным листом. Дотягивался он вполне: и по служебному весу, и по манере работать так, что под сделанным не остаётся ни подписи, ни голоса в трубке. Мотив тоже собирался, если постараться: пожар ломает Дроздова, сломанный Дроздов… на сколько я помню, у Захарова был свой интерес по дроздову. Или если не у него, то у людей с кем он работал — он говорил об этом. Ему пожар нужен не ради меня и не ради Лёхи. Пожар — это отмычка. Я в этой схеме проходил не потерпевшим, а полезным обстоятельством.

Гипотеза стояла минуты две, потом я сам нашёл в ней дыру: Захаров велел мне не лезть между ним и его интересом. Человек, который планирует такую комбинацию, не отгоняет от неё единственного потерпевшего — он его готовит. Меня никто не готовил. Или готовил так хорошо, что я не заметил.

Сыщик из меня со вчерашнего вечера лучше не стал. Зато решение вызрело окончательно, и оно было простое. Ждать, пока безымянный благодетель сам выставит счёт, я не буду. Счёт, который тебе выставляют внезапно, всегда дороже. Я найду владельца руки раньше — по датам, по бумагам, по моему старому объяснению, по списку людей, которые знали про пожар достаточно, чтобы указать пальцем. Список этот сам по себе улика: он очень короткий.

Лист я сжёг над мангалом, покрутив в пальцах, чтобы догорел до конца. Барон следил за огоньком с растущим интересом и заметно расстроился, когда выяснилось, что мясо к огню не прилагается.

— В другой раз, — пообещал я ему. — С шашлыком.

Ворота пискнули в одиннадцатом часу — Лера вернулась, усталая, голодная и злая.

* * *

В десятом часу вечера на четырнадцатом этаже офисного здания на юго-западе Москвы горело одно окно. Охранник на ресепшене знал это окно наизусть: департамент урегулирования убытков, крайний кабинет, Ракитин. Уходил он последним всегда, по вторникам и пятницам — предпоследним, потому что по вторникам и пятницам дольше сидела бухгалтерия.

Кабинет у Ракитина был голый. Ни грамот, ни фотографий,