Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Для двора Дроздов был гадом, которого наконец додавили. Для неё — человеком, из-за которого Тёма растёт без отца.

Она подошла к своей машине и стояла не открывая дверь. Я выждал полминуты и вышел следом.

— Оль.

— Всё нормально, Ген. — Она стояла у уже открытой двери и не оборачивалась. — Правда нормально. Сейчас вернусь.

— Я не тороплю.

Она закрыла дверь, повернулась. Улыбку она уже сняла, и без улыбки лицо у неё было спокойнее.

— Чему они радуются, я понимаю. Он всех давил, теперь его. Справедливо же. — Она посмотрела мимо меня, на ворота бокса. — Только мандат — это бумажка, Ген. Лёшу не бумажка убила. Скажи мне одно, честно. Это куда-то дальше идёт или на бумажке всё и кончится?

— Идёт. — Врать ей я не стал бы даже из милосердия. — Подняли старое дело. О пожаре. Настоящее, то, где «замыкание» написали.

Она молчала долго, секунд десять. Сапфир в её фоне не посветлел, но по нему прошла тонкая серебряная нить, твёрдая, как спица.

— Тогда я подожду радоваться. Сколько нужно подожду. — Она поправила сумку на плече. — Мне ведь не для себя, ты понимаешь. Тёма вырастет и спросит. Про папу спросит и про того, из-за кого. И мне надо, чтобы было что ответить. Не «замялось», не «откупился». Ответ чтобы был.

— Будет ответ, Оль.

— Ну и хорошо. — Она кивнула коротко, по-деловому, как расписалась. — Пошли. У меня по плану Палыч с журналом, я из него звезду сделаю. Фактура — мечта.

Праздник во дворе покатился дальше и к вечеру докатился бы до чая с тортом, если бы Толян не разогнал всех по местам. Я в празднике не участвовал. У меня в кармане с утра лежало сообщение от Ройтмана: «Буду в арбитраже до четырёх. Подъезжайте, есть что показать. Кофе здесь не берите, я предупредил».

* * *

Кофе я, конечно, взял.

Буфет на первом этаже арбитражного суда выдавал его из машины в тонких пластиковых стаканах, обжигающих пальцы, и на вкус это была юридическая волокита в жидком виде. Ройтман посмотрел на мой стакан с сожалением врача, к которому пациент пришёл слишком поздно.

— Я же предупреждал.

— Хотел составить собственное мнение.

— Составили? Вот так же люди приходят ко мне после того, как сами составили договор. — Он положил на столик папку и открыл на закладке. — Смотрите, Геннадий. Это перечень того, что прокуратура вытребовала по пожару. Мне его добыли, не спрашивайте как.

Лист был казённый, со штампом, и читал я его медленно. Первоначальное заключение пожарных с места. Фототаблицы. Материалы по электропроводке — схемы, акты замеров, справка энергосбыта. Объяснения, отобранные почти два года назад. И пятым пунктом, аккуратной строчкой: сведения о лицах, посещавших ИП Петрова Г. Д. в период, предшествовавший возгоранию.

На пятом пункте я перечитал дважды. Лица, посещавшие. За месяц до пожара ко мне в гараж приходил Семён — с кожанкой, с золотой цепью и с предложением Олега Константиновича, от которого я отказался. Об этом визите знали я, сам Семён и те, кому он докладывал.

— Обратите внимание на структуру запроса, — сказал Ройтман, забирая лист. — Это уже не инерция статьи вашей Анны Игоревны. После статьи проверяют то, что в статье написано: финансы, давление, эпизоды с потерпевшими. А здесь человек читал материал дела и указал пальцем в конкретное место. В проводку, которая якобы замкнула. В людей, которые приходили перед пожаром. Так запрашивают, когда версию уже выбрали и собирают под неё обвязку.

— И кто способен так указать?

— Список короткий, я его перебирал всю субботу. — Ройтман загнул палец. — Орлов? Ресурс у него есть, мотива нет: он своё с Дроздова уже получил, активы под арестом ему даже удобны, и он занят «ВентИнвестом» по самые бывшие погоны. Ваша журналистка? Мотив есть, ресурса нет: областная прокуратура по звонку из редакции «Ока-инфо» не шевелится, уж простите. Остаётся контур, который я вслух называть не люблю. Государственный. Там умеют и указывать пальцем, и не подписываться.

Я держал стакан с остывающей волокитой и молчал. В государственном контуре у меня был ровно один знакомый, и этому знакомому я своими руками носил папки. Правда, папки были про другого человека и про другие дела. Связки не хватало — между тем, что я отдал Захарову, и старым пожаром в промзоне не прослеживалось ни одного мостика. Вслух я фамилию не сказал. Туман имеет то преимущество, что в нём не видно, куда ты смотришь.

— Герман Аркадьевич, тогда и у меня к вам просьба. Достаньте копию моего собственного объяснения. Того, двухлетнего.

Ройтман оторвался от папки и посмотрел на меня поверх очков.

— Поясните ход мысли. Обычно человек всё-таки помнит, что рассказывал следователю про свой сгоревший гараж.

— Обычно да. — Стакан я поставил на подоконник, потому что держать его дальше стало невозможно. — Я в те дни Лёху хоронил. Между пожаром и этим объяснением прошло четверо суток, и все четверо я помню кусками. Общий смысл в голове есть. А спрашивать меня будут по буквам, и первое же расхождение мне зачтут.

Правды в этом было ровно половина, и половина честная. Объяснение в районном кабинете подписывал не я. Его подписывал настоящий Геннадий Петров, за полгода до того, как я въехал в эту жизнь, — человек, только что похоронивший друга и потерявший дело. Что он там наговорил и на чём поставил подпись, доставшаяся мне память хранила обрывками, как хранит она телефон бывшей жены и не хранит имя следователя. Идти на новый допрос, не зная собственных показаний, я не собирался.

— Достану, это дело нескольких дней. — Ройтман достал из внутреннего кармана бумажный ежедневник, ту самую вещь, из-за которой я подозреваю его в тайной любви к девяностым, и записал строчку. — И вы правы, что беспокоитесь заранее. Вести вас будут по бумаге той давности, а не по тому, что вы вспомните в кабинете. Люди искренне помнят иначе, чем записано, и объяснять это следователю приходится долго.

Он закрыл ежедневник, но убирать не стал, придержал в руке.

— Теперь встречное поручение. Раз уж мы с вами оба смотрим в один туман, давайте разметим его хотя