Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

плиты, не спросив прораба. Вот эта чужая скорость меня и смущает. Человек, который так торопится, работает по собственному расписанию, и мы с вами в этом расписании пока не значимся.

— Я помню вашу формулу. Про незнакомцев и счёт.

— Рад, что прижилась, дарил от души. Тогда сложите всё, что у нас накопилось. Кто-то одним звонком снял осаду с вашей журналистки. Через пару дней у прокуратуры прорезалась прыть по Дроздову, которой я не заказывал. А сегодня выясняется, что этот же кто-то листает дело о пожаре почти двухлетней давности. Везения такой плотности за десять дней не бывает, а подписи нет ни под одним событием. Незнакомец играет всерьёз, Геннадий, и счёт у него, я полагаю, уже печатается. Отдыхайте, пока дают.

Он отключился, а я остался на террасе с тёплым телефоном в руке.

Сосны стояли тихие, от мангала ещё тянуло вчерашним дымком. Я перебрал фамилии, которые дотягивались до областной прокуратуры, и не скалдывалось. Кого бы я не примерял, никто не подходил целиком. Три случайности за десять дней складывались в одну фамилию, и фамилии этой я не знал. Сыщик из меня вечером воскресенья был, прямо скажем, неважный.

А ещё я поймал себя на чувстве, в котором пришлось разбираться отдельно. Радость по поводу пожара мне полагалась чистая: дело, ради которого я носил в себе кладбищенское обещание, сдвинулось с мёртвой точки. Радость шла, но шла с песком. Этот долг я собирался взыскать сам — своими руками, через Ройтмана, по своему графику, глядя Дроздову в глаза. Теперь его гасил кто-то посторонний, не спросив меня и не представившись. И я ни секунды не верил, что делается это из любви к справедливости.

— Гена! — позвала из кухни Лера. — Всё стынет. Ну, то есть салат не стынет, но ты понял.

Я вернулся в дом. Барон встретил меня в дверях.

— Всё в порядке? — Лера поставила салатницу в центр стола и посмотрела на меня внимательно. — Четверть часа на террасе, лицо министерское.

— Дроздов сложил мандат. Официально — здоровье и семья.

— Ого. — Она села напротив и подняла бровь. — Это же твоя победа, если я правильно считаю. Что-то ты не празднуешь.

— Праздную. — Я взял вилку. — Просто празднуют обычно то, что закончил сам. А тут доигрывают за меня, и я пока не понял кто.

— Захочешь — расскажешь. — Она пододвинула мне миску первой. — Ешь давай. Твоя бабушка спросит, оценил ли ты огурцы, и врать ей я не буду.

Салат из бабушкиных огурцов со сметаной оказался лучшим, что я ел за неделю. Огурцы хрустели на весь первый этаж, воскресенье честно дотягивало последние часы, а я ел и слушал Леру и никак не мог отвязаться от простой мысли. Где-то есть человек, который за десять дней сделал три хода и взялся закрывать мои старые долги. Долги закрывались, это чистая правда. Оставалось выяснить, в какой валюте он выставит мне счёт.

Глава 10

Понедельник в «Диагносте» начался со спора о белом цвете.

Гриша и Саня стояли у свежевыкрашенного борта «Газели» под переносной лампой и не сходились в оттенке. Со стороны это выглядело как консилиум: двое в масках, сдвинутых на лоб, наклоняются к борту, отходят, снова наклоняются.

— Ярче она, — говорил Саня, поворачивая лампу. — На полтона, но ярче. Заказчик постоит рядом с кабиной и увидит.

— Свежая краска всегда ярче. — Гриша даже не наклонялся, он стоял со своим стаканом чая, по-хозяйски. — Неделю отстоится и сядет в цвет. Я это «сядет» за двадцать лет видел раз пятьсот.

— А если не сядет?

— Тогда заполируем переход, делов на час. Но она сядет. Спорим на обед?

Толян в спор не лез, стоял рядом со мной и наблюдал с интересом болельщика.

— Пусть ругаются, — сказал он вполголоса. — Когда маляры ругаются про полтона, это здоровый организм. Плохо, когда им всё равно.

Хуже всех пришлось «Газели» от Палыча. Тот появился со своим фонариком, обошёл машину кругом, потом кряхтя улёгся на чистый картон и посветил под нижнюю кромку борта.

— Тут, — объявил он снизу. — Волосок. Под лаком.

— Палыч, туда клиент в жизни не заглянет, — взмолился Саня. — Туда чтобы посмотреть, надо лечь, как ты.

— А я вот лёг. — Палыч выбрался, отряхнул колени и посмотрел на Саню поверх очков. — И клиент лечь может. Деньги он платил стоя, а претензии имеет право предъявлять из любого положения.

Крыть было нечем. Волосок убрали, кромку переполировали, и Палыч расписался в своём журнале — он завёл себе журнал приёмки и вёл его с таким лицом, будто принимал мосты.

Мишка с Никитой работали на мойке, в паузах Дима забирал их к себе на шиномонтаж — к обеду у него стояла очередь из трёх машин. Никита уже оброс короткими рабочими словами и перестал вздрагивать, когда его окликали.

Серёга был под «Вестой» с гудящим ступичным.

Оля приехала к обеду — с ноутбуком, папкой распечаток и штативом в чехле. По понедельникам она снимала для соцсетей сервиса короткие ролики: у неё был план на месяц вперёд, расписанный лучше, чем мои поставки. Мы сели в конторке разбирать её таблицу — охваты у поста про Никиту всё ещё держались первой строчкой, и Оля хотела продолжение, «только не сладкое, сладкому не верят».

На середине разговора её телефон дзынькнул. Она глянула мельком, потом ещё раз, уже не мельком. И молча повернула экран ко мне.

Городской паблик, срочная плашка. «Депутат горсовета Олег Дроздов объявил о сложении полномочий. Причина — состояние здоровья».

Для меня это новостью не было, я держал лицо честно удивлённым. Оля понесла телефон в боксы, и через минуту новость покатилась по сервису, как монтировка по бетону.

— Додавили! — Серега вылез из под «Весты». — Нет, ну додавили же!

— Дожали, — согласился Толян и вытер руки не спеша, растягивая удовольствие. — Не мы одни давили, по всей видимости. Но и мы толкали.

— Пусть в таксисты идёт, — подал голос Серёга. — Хотя нет. Таксистов жалко.

Дима просто свистнул, длинно и с переливом, как свистят вслед красивому финту.

Фон над двором поднялся золотистый, с оранжевыми сполохами толяновского удовлетворения, у Сереги искры летели, как от болгарки. И в этом общем празднике стояла одна тёмная прорубь. Оля улыбалась вместе со всеми,