Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Барон принял в стройке живейшее участие. Обнюхал персонально каждую доску, одобрил ящик с саморезами, а потом улёгся точно на натянутый разметочный шнур. Я его сдвинул. Он перешёл и лёг на рулетку. Чутьё на самое нужное место у этого пса инженерное, хоть в отдел планирования бери.

— Слушай, а он в курсе вообще, что это ему строят? — спросил Мишка, доставая рулетку из-под собачьего бока.

— Он в курсе, что происходит интересное, — сказал я. — Остальное узнает при заселении.

— Да всё он понимает, — Толян распустил ремни на секциях. — Он у нас технический надзор. Палыч наш дворовый. Палыч, правда, рулетку не прячет.

Ямы под стойки прошли садовым буром, Никита докапывал и трамбовал. На первой же секции случился спор про уровень.

— Да ровно стоит. — Мишка отступил на шаг и прищурился. — По глазу видно.

— По глазу у него видно. — Толян приложил уровень, и пузырёк уехал к краю. — Вот твой глаз, любуйся. По глазу будешь дома полки вешать. А тут объект, и заказчик вон лежит, приёмку никто не отменял.

— Так он же не пожалуется.

— Он не пожалуется, он не заселится. И будешь потом шефу объяснять, почему Барон апартаменты стороной обходит.

Стойку переставили. Я работал и большей частью молчал. Руки жили здесь, держали щиты, подавали ключи и придерживали доски под рез, а голова сидела в Туле, в палате с тополями, и возвращалась только на команды «держи» и «подай». Толян это, разумеется, заметил ещё на разгрузке. Расспрашивать не стал, зато с утра держал меня в работе плотно, будто у него в блокноте была расписана моя занятость по минутам.

— Держи вот тут и не отпускай, — говорил он, подсовывая мне очередной щит. — Отпустишь — придавит обоих, а мне потом бумаги оформлять.

Около одиннадцати позвонила дежурная сестра: Зинаида Павловна под наблюдением, спала хорошо, давление сто пятьдесят два на девяносто, капаем по схеме. Я поблагодарил и постоял с телефоном у забора чуть дольше, чем требовал разговор. Сосны шумели, за спиной визжал шуруповёрт.

Толян слышал мой разговор, но снова ничего не сказал.

Только к обеду выдал мне под персональную ответственность самый кривой участок настила, где доски приходилось подгонять по месту, и я час занимался исключительно миллиметрами. Умнее любой психотерапии, и главное — бесплатно.

Обедали во дворе, у мангала. Крылья с вечера замариновала Лера, еще до моего приезда, невзирая на мой героический план накормить бригаду бутербродами, и мне осталось их только не сжечь. Справился на четвёрку с минусом: два крайних вышли угольками, и я списал их в невозвратные потери, пока никто не видел.

Лера вынесла хлеб, овощи, кувшин лимонада и стопку салфеток, посидела с нами полчаса. Оглядела стройплощадку с видом приёмщика от инвестора.

— Отдельный вход, настил из дерева, вид на сосны, — перечислила она. — У меня знакомая в Москве студию снимает хуже этого, и не жалуется. Ген, а ты уверен, что собаку туда пускать надо? Может, сразу на аренду выставим.

— Он платить будет охраной, — сказал Толян.

Никита при Лере ел аккуратно, держал локти по стойке смирно и отвечал полными предложениями. За весь обед сказал слов двадцать, из них половина «спасибо».

— Завтра на рассвете на Оку, — объявил Толян чуть позже, обгладывая крыло. — Телефон выключаю с вечера, предупреждаю официально. Сломается что — чините сами, я на связи с лещами.

— А если лещи не клюнут? — спросил Мишка.

— Тогда я на связи с термосом. Тоже уважаемый собеседник.

К семи вечера вольер стоял: настил из сороковки, глухие щиты с ветреной стороны, сетка на солнечную. Толян лично подёргал каждую доску и удовлетворенно кивнул.

Барона запустили внутрь всем составом приёмной комиссии. Он обошёл периметр, обнюхал углы, потоптался, посмотрел на нас сквозь сетку. Потом вышел и лёг у крыльца, к людям.

— Логично, — сказал Толян. — Я бы тоже так. Жилплощадь принял, прописываться отказался.

Вечером сестра позвонила второй раз: сто сорок два на восемьдесят восемь, поужинала, ворчала на кашу.

— Ворчала — это как понимать? — спросил я.

— Как хороший знак, — сестра засмеялась. — Пока пациент ругает кашу, пациент идёт на поправку. Проверено поколениями.

Спина у меня к ночи гудела честным рабочим гудом, и это было лучшее моё ощущение за последние два дня.

Глава 9

Выехали мы в воскресенье в начале десятого. Лера везла банку бульона, укутанную в полотенце, пакет «Коровки», кружку в горошек и журнал с кроссвордами — «нормальную кружку, человеческую, а больничные я знаю». По дороге она выспрашивала подробности: какой этаж, что видно из окна, как зовут врача, строгая ли. Я отвечал и отмечал про себя, что дорога до Тулы у меня вторая за три дня, а едется совсем иначе. В пятницу я гнал и торговался со временем. Сегодня мы ехали в гости.

Бабушка ждала нас при параде. Васильковый платок повязан по-праздничному, кровать заправлена, сама на стуле у окна, спина прямая. Лицо ожило, и глядела она в полную силу.

Я позволил себе один короткий взгляд в её матрицу, только проверить. Ледяные иглы ушли. Серая дымка осталась, но истончилась до паутинки, и сквозь неё тёк навстречу нам ясный тёплый янтарь. На языке стало сладко. Дальше я смотрел обычными глазами — на сегодня мне хватало.

— Сто тридцать восемь утром, — доложила она вместо здравствуйте. — Врач сказал, динамика. Слово-то какое. У нас раньше говорили «полегчало».

Лера достала банку, ещё тёплую, и налила бульон в привезённую кружку. Бабушка попробовала и замолчала на две ложки.

— С душой варено, — вынесла она вердикт. — Кто учил?

— Никто. — Лера села рядом. — Сама, по наитию.

— Врёшь, поди. По наитию так не выходит. — Бабушка отпила ещё. — Ладно. Ты мне вот что скажи, дочка. Огурцы солить умеешь?

— Не умею.

— Вот. — Она подняла указательный палец. — А у меня рассол особый, со смородиновым листом, меня свекровь учила. Передать некому было.

— Передавайте, — сказала Лера. — Я запомню.

Дальше они минут двадцать разговаривали про рассол, про хлопок, про Наманган и про то, почему магазинные огурцы «пластмассовые». Перебивали друг друга и взмахивали руками. Я