Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

руку с рычага. Евгений замолчал надолго, минут на пять. Я его не трогал: человек, который выговорился в злость, обычно после этого говорит вторую половину, настоящую, и торопить тут нечего.

— Знаете, что меня добило? — сказал он наконец, и голос у него сел. — Позавчера дело было. Сонька в комнате об угол стола стукнулась. Я в двух шагах стоял, руку протянуть. И она мимо меня, на кухню, к Кате. Не оббежала даже, а прямо по моим ногам пробежала, я в проходе стоял. Я сначала не понял, а потом до меня дошло, что она ко мне не то что не бежит. Она меня не видит. Я мебель, которую не замечают.

Он подышал в стекло, потёр запотевший круг ребром ладони.

— И вот сегодня, когда подписали. Я же Кате не первой позвонил. — Он вытащил телефон и уставился в него, как в список. — Партнёру набрал прямо из переговорки, ещё бумаги со стола не убрали. Потом шефу. Матери отзвонился, похвастался. В ресторан звонил, бронь подтверждал. Кате — вот сейчас, из вашей машины. Двенадцатым номером, если по журналу вызовов считать.

Телефон он убрал во внутренний карман и там придержал рукой, будто тот мог сбежать.

— А ещё я в офисе сижу до девяти, когда можно спокойно уехать в семь. Сам сижу, меня никто не держит. Придумываю себе дела, письма перечитываю. — Он усмехнулся, и усмешка вышла кривая. — Там ко мне по имени-отчеству и в переговорку зовут посоветоваться. Понимаете?

— Понимаю. Я такого человека знал близко. Он тоже сначала сидел до девяти, потом до одиннадцати, а потом ему стало проще ночевать в кабинете, чем ехать домой. Никто не заметил разницы.

— И чем кончилось?

— Плохо кончилось. Утонул. — Я убавил климат-контроль, в салоне стало чуть душновато. — Евгений, можно я вам скажу пару вещей? Вы сегодня всё равно уже никуда не спешите, а я в этой машине на самом деле наслушался столько семейных историй, что мне впору кандидатскую защищать.

— Валяйте. Хуже, чем есть, вы не сделаете.

— Первое. Про свечи. Вы обиделись, что она вам про свечи вместо поздравлений. А вы разверните. У неё ребёнок с температурой тридцать девять, она сутки одна с двумя, и когда ей понадобилась помощь — она позвонила не своей матери, не соседке, не в аптечную доставку. Она попросила вас. В семьях это называется «ты нужен». Только сказано это языком поручения, потому что другого языка у человека, который сутки один с больным младенцем, к вечеру не остаётся. Фанфары вам сегодня уже сыграли — партнёр, шеф и официанты. А нужны вы одному человеку, и этот человек попросил свечи.

Он молчал. Ржавая крошка сбавила обороты.

— Второе. Вы благодарности хотите. Нормально хотите, законно, я бы на вашем месте тоже хотел. Только вы же переговорщик, восемь месяцев сделку вели. Вспомните: в переговорах кто первый делает шаг навстречу?

— Тот, у кого позиция сильнее, — сказал он машинально и тут же поднял глаза.

— Вот. Благодарность — та же механика. Вы ждёте, что вам первому заплатят, и она ждёт того же. Два человека стоят с пустыми кассами и требуют друг у друга выручку. Начните платить первым, у вас позиция сильнее: вас сегодня уже похвалили четыре человека, а её — ни один. И платите за конкретное, а не общими словами. Не «спасибо за всё», а «спасибо, что Сонька в пять лет читает» и «спасибо, что Лёвка спокойный вырос, я знаю, чего это стоило». Восемь месяцев вы дома только ночевали, а дом при этом стоял. Он же не сам стоял. Это её контракт был, параллельный вашему, только без банкета в конце и без премии.

— Она же не работает, — сказал он, но уже без уверенности, по инерции.

— Давайте посчитаем, вы же цифры любите. Няня на двоих детей, полный день, — это сколько сейчас?

— Тысяч сто двадцать, — сказал он неохотно. — По меркам Москвы, конечно.

— С вашими требованиями больше, вы человек взыскательный, я по ботинкам вижу. Дальше. Ночная няня отдельным тарифом, у вас младший ночью встаёт. Повар. Уборка дважды в неделю. Логистика — сады, врачи, кружки. И управляющий всем этим хозяйством, который ничего не забывает и держит график. Складывайте.

Он молчал и, я видел, складывал. Дошёл до итога и складывать перестал.

— Больше, чем я приношу, — сказал он глухо.

— Примерно столько же. И заметьте: вашу смену видно в банковском приложении, а её — нигде. За невидимую работу даже спасибо приходится выпрашивать, и от этого она бесит вдвойне. Обоих бесит, заметьте, вас тоже. Вам же противно, что вас считают тираном за трактор в коридоре.

— Противно, — согласился он.

— Тогда третье, и это главное. Вы всё время говорите «я помогаю». Забудьте это слово.

— В смысле? Я как раз мало помогаю, я и говорю…

— Помощь — это когда есть хозяин работы и есть подручный. Хозяин держит всё в голове, а подручный выполняет по команде. Вы подручный, Евгений. Вы вымыли посуду, погуляли с Сонькой, съездили в аптеку — молодец. А кто помнит, что Лёвке в августе прививка? Что Соньке обувь стала мала и в сад нужна сменка? Что у воспитательницы день рождения и все скидываются? Что в четверг педиатр, а в пятницу утренник и нужен костюм зайца?

— Катя, — буркнул он.

— Катя. И это не руки устают, а голова. Женщина к вечеру выжата не оттого, что кастрюли тяжёлые. Она выжата оттого, что двадцать четыре часа в сутки держит в голове расписание, в котором живут ещё три человека, и ошибиться нельзя ни в одном пункте, потому что за ошибку отвечает ребёнок. Вы такое состояние знаете. Восемь месяцев по «Волге» — вы ведь и ночью про неё думали?

— Думал, — сказал он. — Просыпался в четыре и думал.

— Вот это оно и есть. Только у вас проект кончился и вам вручили коньяк с бантом. А у неё проект — пока дети не вырастут и без бантов. Поэтому не помогайте. Заберите себе кусок целиком и держите его в голове сами. Купание и укладывание вечером. Или медицина: врачи, прививки, аптечка, вот эти самые свечи по возрасту. Или сад, полностью, вместе с чатом родителей, ну там вы взвоете, конечно. Одно дело, но ваше, чтобы Катя про него вообще