Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

человек, писавший объяснение, промолчал про Семёна начисто, там нет и полстрочки. Почему промолчал, спросить теперь не у кого. Мог бояться, а мог за эти дни дойти до точки, где уже всё равно.

Дальше арифметика простая. Прокуратура затребовала сведения о лицах, посещавших ИП Петрова перед пожаром. Спрашивать меня будут ровно про гостей. А перед следователем будет лежать моя подпись под словами «никого не подозреваю». Любой рассказ про Семёна и Дроздова разойдётся с этой подписью, и авторство расхождения целиком моё, соавторов не предусмотрено.

Я набрал Ройтмана.

— Прочли? — спросил он вместо приветствия.

— Трижды.

— Похвальная основательность. Тогда сверим впечатления. Что вам не понравилось больше всего?

— Абзац про «никого не подозреваю».

— Значит, читать вы умеете. — В трубке скрипнуло кресло, потом пошёл негромкий стук, дужка очков по столешнице, ритм я выучил ещё в его кабинете. — Теперь юридическая механика, слушайте. Допрос по старым материалам строится скучно. Сначала вам предъявляют ваше объяснение и спрашивают, подтверждаете ли. Затем начинают спрашивать то же самое своими словами и сверять с бумагой. Бумага для следователя старше любого воспоминания. У показаний, Геннадий, есть неприятное свойство, они стареют в пользу написанного. То, что вы помните сегодня, никого не волнует, пока под другой версией стоит ваша подпись почти двухлетней давности.

— И что бывает при расхождении?

— Зависит от калибра. Перепутали время, забыли день недели — простят, люди не хронометры. А вот когда человек два года назад пишет «никого не подозреваю», а теперь рассказывает про посланца депутата с предложением продать, у следователя появляется законный вопрос. Когда вы говорили правду, тогда или сейчас? С этого вопроса вы для него уже загадка. Следователи любят загадки, но по-своему, вам их любовь не понравится.

— Что предлагаете?

— По пунктам. Выучите собственный текст наизусть, до запятых, именно буквами, у вас неделя минимум. Заранее решите, что делать с Семёном, причём решить надо до кабинета. Дополнение ценно, пока оно добровольное. Свидетель приходит и говорит: со временем вспомнил, прошу приобщить. После предъявления бумаги тот же рассказ засчитают вам как попытку выкрутиться, содержание одинаковое, вес противоположный. Слово «изменить» в таких кабинетах вслух не произносят, есть глагол «дополнить», держитесь за него обеими руками.

— Понял. Ещё что-то?

— Ещё домашняя работа. Возьмите лист и восстановите для себя те дни по часам, что помните. Морг, кладбище, поминки, кто звонил, кто приезжал. Писать для меня ничего не нужно, набросайте для себя и держите в голове. Следователь обожает вопросы про хронологию, на них сыплются чаще, чем на сути. И последнее, Геннадий. Объясните мне ещё раз, медленно, почему вы своих показаний не помните. Мне это нужно для работы.

— Я вам объяснял. Между пожаром и кабинетом прошло четверо суток, я хоронил Лёху. Помню гроб и Олю у кладбищенской ограды. Кабинет идёт общим планом, без звука.

— Версия человеческая. — Стук прекратился. — Следователь её примет, люди в горе действительно пишут под диктовку не задумываясь. Учтите одно, примет он её единожды. Дважды на память в таких делах не ссылаются. Список вопросов, по которым вас поведут, я пришлю, у меня есть представление о его содержании.

Он отключился. Я вернулся к первой странице и ещё раз посмотрел на подпись с петлёй.

Врать собственному адвокату — жанр, в котором лучше не практиковаться, но у меня, судя по всему, абонемент. Полной правды Ройтман получить не мог, такая правда стоила бы мне адвоката в ту же минуту. Выходило занятно. Самым неудобным свидетелем по моему делу оказался я сам, образца почти двухлетней давности, и очную ставку с ним не устроить при всём желании.

Глава 13

Телефон снова ожил в четвёртом часу, номер высветился тульский. Когда лечащий врач звонит лично, хорошего обычно мало, и я успел напрячься между первым гудком и ответом.

— Петров? Соломатина, кардиология.

— Здравствуйте. Слушаю вас.

— Выдохните, случай обратный, — сказала она, будто разглядела меня через трубку. — Докладываю по вашей бабушке. Давление держится без скачков, ночью тоже ровно. Сегодня утром сама дошла до столовой и обратно, я специально посмотрела из ординаторской. Идёт нормально, за стену не держится, на обратном пути даже не остановилась. Кардиограмма у неё сейчас спокойнее, чем у половины моего персонала.

Я опустился на подоконник конторки. Выдох получился длинным и непроизвольным.

— Когда её можно забирать?

— Рано вам её забирать. Подержим еще до конца недели и посмотрим сутки на сниженных дозах, как оно себя поведёт. В среду приезжайте, конечно, только не к обходу, после двух. Халат везите обязательно. Она мне про этот халат рассказывает второй обход подряд, я уже наизусть знаю, что вторая полка в шифоньере и что он байковый.

— Халат в машине с воскресенья лежит. И очки запасные там же, из комода.

— Про очки вся смена в курсе, не сомневайтесь. — В трубке зашуршали бумаги, потом она сказала кому-то в сторону «минуту, я на телефоне» и вернулась. — И вот ещё просьба. Заберите у неё половину карамелек, хотя бы половину. Она весь пост прикормила, у меня медсёстры на планёрке хрустят, а я делаю вид, что не слышу. Скучно нам тут без неё будет, скажу честно.

— Она вам, кстати, спасибо передавала.

Соломатина коротко хмыкнула:

— Кашу нашу ругает, капельницы терпит из-под палки, медбрата воспитывает второй день, а меня хвалит через раз, по настроению. У меня по такому поведению диагноз простой, Геннадий. Выздоравливает. До среды.

Пошли гудки. Я постоял у окна конторки с тёплым телефоном в руке. Во дворе домывали чей-то минивэн, пена сползала по стеклу толстыми языками. Звонок за последнее время оказался таким, после которого дышалось легче, чем до него. Я себе записал купить свежих карамелек. Бабушке в палате без оборотного капитала нельзя, я эту породу знаю. Ещё подумал, что в среду надо выехать пораньше и успеть до больницы заехать в Дубки. С этой мыслью работать стало проще, и остаток накладных я добил за полчаса.

* * *

В Подольске в тот же понедельник, в шестом часу вечера, помощник поднялся на второй этаж головного офиса «АвтоЛайна» с двумя папками под мышкой. В приёмной он не задержался, его ждали.

Кабинет Орлова стоял полупустым. Рабочий стол, длинная приставка для совещаний, шкаф с одинаковыми корешками. На стене висела карта Московской области, в неё было воткнуто двенадцать красных флажков, по числу сервисов сети. Хозяин