Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

позже делал то же самое для службы безопасности сети. Чужую выучку он узнавал по мелочам. Подготовленный человек не заполняет паузы словами и одинаково ровно говорит с сильным и со слабым собеседником. Выигрышем такой человек не хвастается. Петров на весенней встрече прошёл по каждому из этих пунктов, Орлов тогда ещё отметил это краем сознания и отложил.

Была у вопроса и прикладная сторона, ради которой стоило копать дальше. С самородком договариваются напрямую, всё его богатство при нём, и цена вопроса видна на столе. За обученным человеком стоит тот, кто в него вложился, и настоящий торг рано или поздно идёт с вкладчиком, даже если вкладчик молчит. Прежде чем садиться с Петровым за действительно большой стол, полезно знать, чьи фишки лежат с его стороны. Постановка переговоров, чтение чужой экономики с листа, выдержка, точный выбор момента для атаки. Плюс оборотные наличные без единого хвоста. Такой набор даёт организация или человек очень крупного калибра, и даёт его под задачу, даром подобное не раздают.

Орлов вернулся за стол, взял было чистый лист, посмотрел на него и положил обратно. Некоторые вопросы он предпочитал держать в голове, там их посторонний не прочтёт. Вопрос был один, и в папки Андрея он не помещался. Кто мог обучить серпуховского таксиста настолько сильно и профессионально — и зачем.

Глава 14

Из сервиса я уехал раньше обычного. После разговора с Соломатиной дышалось легко, накладные добились за полчаса, двор жил своим звуком и без меня. А домашнее задание от Ройтмана лежало в почте с обеда и ждать не собиралось — для него требовались пустой дом и стол без свидетелей. Лера обещала быть к восьми, с неё ужин, так что часа три у меня было.

Дом встретил меня Бароном. Пёс проводил от ворот до крыльца, принял корм за службу и улёгся на пост. Белая тишина накрыла участок целиком, штатная, оплаченная. Для моей затеи она подходила лучше любой другой погоды: читать сегодня предстояло самого себя, а себя интерфейс не берёт и в ясные дни.

В Лерином кабинете жил принтер. Я разбудил его, скормил ему по вай-фаю скан от Ройтмана, и три листа районного бланка легли на кухонный стол. Рядом я положил чистый лист и вывел сверху карандашом: «Те четыре дня». Домашние задания я не делал давно, если складывать стаж обеих жизней, получалось лет пятьдесят. Прилежания хватило минуты на полторы.

Дальше пошло туго. Фрагменты всплывали из памяти рваными вспышками. Ночной звонок про пожар в памяти был — без слов, одним ощущением пола под босыми ногами и чужого голоса в трубке. Морг шёл рваными кусками: коридор, талон с номером, женщина в белом, которая что-то говорила и показывала, куда идти. Гроб я помнил так, будто сам его нёс. Оля у синей кладбищенской ограды, в чёрном платке, с Тёмкой на руках — это стояло целиком, крупно, с той стороны памяти, где хранится настоящее.

А кабинет не вспоминался никак. Я знал, что он был. Вот бланк, вот дата через четверо суток после пожара, вот подпись с петлёй внизу каждой страницы. Я закрывал глаза и тянул из темноты хоть что-нибудь. Лицо следователя. Стол. Окно. Ручку, которой писал три страницы. Пусто. Туманом это назвать не получалось, туман хоть по краям что-то оставляет. Здесь было вырезано начисто, аккуратной дыркой, будто страницу выдрали из подшивки вместе с корешком.

Первым делом я потянулся к удобному объяснению. Шок, похороны, четверо суток на ногах. Ройтману эта версия зашла, он сам назвал её человеческой. Себе продать её не вышло. Горе размывает, спорить не буду, только размывает оно по-честному, пятнами: тут помню, тут провал, тут опять помню. Остальные четыре дня так и лежали, пятнистые. А кабинет вынули с корнем, одним куском, и края у выемки были подозрительно гладкие.

Я отложил карандаш и переставил вопрос. Спрашивать «что я помню» было бессмысленно, я это уже полчаса выяснял. Правильный вопрос звучал по-другому: почему тот человек написал именно так. Что с ним случилось до кабинета, если в кабинете он вывел ровным ещё почерком «произошедшее считаю несчастным случаем» — про пожар, в котором сгорел его единственный друг.

Голова не помогала, зато отозвались руки.

Крашеные прутья ограды, холодные, с синей краской, которая потом весь день сходила с ладони. Гена за них держался, стоя чуть в стороне, пока народ тянулся к автобусу. Оля была шагах в десяти, к ней подходили по одному, обнимали, говорили в ухо что-то положенное, и она кивала поверх Тёмкиной шапки, каждому одинаково.

Слева от меня встал мужик. Гена не видел, как он подошёл, — просто в какой-то момент рядом оказался человек в кожанке. Куртка была как у Семёна, того же кроя и такая же новая, а сам он был постарше и посуше. Лицо незапоминающееся, я и сейчас, вытаскивая его из чужой памяти, вижу только скулу и седину над ухом.

Руки он не подал и никак не назвался. Встал вполоборота, лицом туда же, куда смотрел Гена, — на свежий холм с венками и мокрой глиной, — и заговорил вполголоса, будто мы вместе стоим в очереди и обсуждаем погоду.

— Хорошего мужика похоронили. Молодой совсем.

Гена что-то ответил, я не вспомнил что.

— И вдова молодая, — сказал он. — И пацан вон мелкий, годика четыре ему? Тяжело ей теперь будет. Одна, заступиться некому, а времена сами знаете какие. Мало ли что.

Дальше он просто стоял и смотрел на венки, будто и правда кого-то тут хоронил.

Он тронул Гену за локоть, легонько, по-приятельски, повернулся уходить и уже через плечо, не меняя голоса:

— Ты думай, что следакам писать. Думай.

К машинам он пошёл вразвалку, как по собственному двору, и ни разу не обернулся.

Весь разговор занял минуты полторы. Для протокола из него не годилось ровным счётом ничего: похоронили хорошего мужика, вдова молодая, времена сами знаете какие. Вес лежал в паузе перед последней фразой и в его пальцах у Гены на локте.

Я вынырнул обратно на кухню, к трём листам под лампой. Руки были холодные, хотя в доме тепло. Я подышал на пальцы, растёр их и перечитал третью страницу.

«Конфликтов ни с кем не имел. Угроз в мой адрес не поступало».

Вчера эти строчки меня царапали, я читал в них слабость мужика, чью подпись теперь ношу. После этого воспоминания они читались распиской. Петров расписался под «никого не подозреваю» и этой подписью