Не идеальный мир для демониста! №1 - Иван Клепачев

— Абонентку, — ответил я. — Простую.

Линда не выдержала, хмыкнула. Даже Марэн уголком рта дернулся.

— Будешь писать, — пояснил я. — Как писал про повозки, про этих четверых, про всё, что видишь на тракте и в лесу. Только не в пустоту. Я обещаю, что это не уйдёт в молитвы на полку. Это уйдёт в дело.

— В какое? — насторожился он.

— В те самые бумаги, которыми ты так презираешься, — честно сказал я. — В акты, отчёты, жалобы, которые будут висеть у Нордвальдов над головой, как камни. Когда они полезут — я хочу, чтобы у меня было, чем их бить, кроме мечей ваших ребят.

Он замолчал. Смотрел не на меня, а в лес, туда, где ветки ещё шевелились от недавних шагов.

— А если за это прилетит, — медленно произнёс он, — прилетит мне. Не тебе. Не им. Мне и тем, кто со мной сидит в этом доме.

— Прилетит, — кивнул я. — Не буду врать. Волки не любят, когда на них светят.

— И ты всё равно считаешь, что это… стоит того? — спросил он.

Я вздохнул.

— Я считаю, что, если ты промолчишь, — ответил я, — прилетит всё равно. Только не сразу. Не тебе одному — всем. Тихо. Без бумажек. Они придут весной и скажут: «мы не знали, что вы против».

Марэн вслушивался. Райн тоже.

— Разница только в том, — продолжил я, — хочешь ли ты умереть, сделав вид, что «тебя не спрашивали»… или жить, зная, что ты хотя бы сказал: «нет». По‑бумажному. По‑нашему.

Кари фыркнул.

— Любишь ты свои бумаги, — сказал он.

— Я не люблю, — парировал я. — Я знаю, как ими давят. И хочу, чтобы хоть раз они давили не нас.

Тишина повисла на ветках.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Буду писать. Но у меня два условия.

— Конечно, — кивнул я. — Ты же не идиот.

— Первое, — поднял он палец, — ты не сдаёшь моё имя Нордвальдам. Никогда. Ни в каких «актах». Пишешь просто: «полевая стража», «застава», «люди на границе». Без «Кари». Я уже видел, как делают по‑другому.

— Это легко, — сказал я. — Я вообще люблю анонимизировать пользователей.

Он не понял, но и не спросил.

— Второе, — продолжил он, — если Дом опять начнёт отвечать мне «помолимся», а не «придём», — я перестану писать. И тебе, и им.

Тут в разговор вклинился Марэн.

— Это и ко мне относится? — уточнил он.

Кари посмотрел на храмовника с явным недоверием.

— Ты точно читаешь, что тебе пишут? — спросил он.

— Теперь — да, — ответил тот. — По крайней мере, всё, что касается этого Дома и этой границы.

Кари хмыкнул.

— Ладно, — сказал он. — Тогда к тебе — тоже. Если ты снова начнёшь «молиться» вместо того, чтобы шевелиться, — я найду, где у тебя эти ваши линии, и плюну в них.

Марэн медленно, очень медленно кивнул.

— Договорились, — сказал он. — На уровне, который тебе доступен.

Я вмешался, пока они не ушли в метафизику.

— Тогда так, — подвёл итог. — Я даю слово: всё, что ты шлёшь, идёт в дело. В Дом. В храм. В мои таблицы. Мы не будем прятать твои сведения в сундук, чтобы потом сказать «ой». Если Дом начнёт лениться — я буду орать. Громко. Прямо под башней.

— Ты уже орёшь, — заметил Райн.

— Тогда буду громче, — пожал я плечами.

Кари пару секунд колебался. Потом протянул руку.

Я пожал. Ладонь — сухая, крепкая. Без пафоса. Просто «окей, работаем».

— Коалиция, — тихо сказал я.

— Чего? — не понял он.

— Ничего, — отмахнулся я. — Секта тех, кому страшно.

В замок мы вернулись ночью.

Лошади пыхтели. Стражники молчали — усталость. Лес позади шуршал чем‑то, что я не хотел переводить.

Узлы внизу светились. Линии наверху зудели. В груди гудело два контура: домовой и храмовый. Между ними — тонкое, свежее ответвление к заставе. Там, где теперь по‑честному стоял наш опорный дом.

— И что ты теперь будешь с этим делать? — спросил Марэн, когда мы сдали лошадей и шли по тёмному коридору к библиотеке.

— С чем? — сделал я вид, что не понял.

— С Кари, с его «абоненткой», с кучей людей, которые будут тебе шептать, а не Домам, — уточнил он. — Ты понимаешь, что создаёшь второй контур власти? Без печатей. Без гербов.

— Я создаю контур информации, — поправил я. — Власть у вас. У Домов. У храма. Я максимум — роутер.

— Пока, — заметил он.

Я остановился.

— Ты нервничаешь? — спросил.

Он посмотрел равнодушно.

— Я отмечаю риск, — ответил. — Храм любит всё, что можно положить под печать. То, что не кладётся, — бесит.

— Тогда лучше, чтобы это было у меня, — сказал я. — А не у Нордвальдов.

Он помолчал. Потом усмехнулся — едва.

— Убедительно, — признал он. — Ненавижу, когда вы, живущие в грязи, говорите вещи, которые сложно опровергнуть.

— Привыкай, — посоветовал я. — У нас тут весь Дом такой.

В библиотеке было полно людей, хотя ночь. Писари, Линда, Таль, бордовая, Элия. Хольгер с усталым лицом — видно, уже успел поругаться с кем‑то невидимым.

— Ну? — поднялась волна вопросов. — Что? Как? Живы? Волки?

Я положил на стол два свитка: черновик акта о заставе с пометками Марэна и чистый лист для нового отчёта Кари.

— Волки есть, — сказал я. — Ушли к мельнице. Мельница закрыта. Им не понравится.

— Они сказали, что вернутся, — мрачно добавил Райн. — Весной. С остальными.

— Значит, они уже считают это место своим, — тихо сказала бордовая.

— Значит, они хотя бы честны в своих планах, — отозвался я. — Намного лучше, чем когда ты умираешь от «случайных манёвров».

Элия смотрела на меня не мигая.

— Ты… выглядишь спокойным, — заметила она.

Я сел. Руки дрожали чуть‑чуть. Чернила в чернильнице колыхнулись.

— Я просто устал бояться впустую, — честно ответил я. — Гораздо проще бояться конкретного: вот список людей, вот список дыр, вот список тех, кто за нами смотрит. С этим можно работать.

— «Коалиция тех, кому страшно», — вдруг повторила она. — Ты сегодня так сказал?

— Сказал, — кивнул я. — И это не шутка. Мы не соберём армию героев. Но мы можем собрать всех, кто не хочет быть проданным молча.

Бордовая усмехнулась.

— Секта трусов, которые пишут письма, — обронила.

— Именно, — согласился я. — Они реже бросают позиции, чем герои. Герои любят умирать красиво. Трусы — жить дольше.

Таль фыркнул.

— Значит, твой план на весну — додавить всех, кому страшно, чтобы они хотя бы шевелились? — уточнил он.

— Мой план на весну, — сказал я, — чтобы, когда Нордвальды полезут, вокруг этой границы уже стояла не только ваша стража. Но и чужие взгляды. И чужие слова. Чтобы любой их шаг по этой земле рвал не только траву, но и чужой покой.

Я посмотрел на Марэна.

— Включая храм, —