Правнук Петра - Алексей Лапышев

Он захрипел.

Посмотрел на меня с изумлением — будто до последнего не верил, что всё закончится именно так.

И медленно осел на пол.

Тишина.

Та самая, которая всегда приходит сразу после смерти.

Я опустил руку.

Внутри не было ни радости, ни победы.

Только холод.

И тяжесть.

— Фрося, — выдохнул Родион.

Он опустился возле сестры, разрезал верёвки. Девушка сначала держалась. Упрямо. До последнего.

Но когда брат обнял её, она всё-таки всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.

Анна подошла, сняла с себя плащ и накинула его Фросе на плечи.

— Ты ранена?

— Нет… нет, только…

— Дыши, — сказала Аня тихо. — Просто дыши. Ты уже не одна.

Фрося посмотрела на неё.

И кивнула.

В подвале нашли многое.

Сундуки с серебром.

Кошели с золотом.

Дорогие ткани.

Чужие кольца.

Часы.

Пистолеты.

Ножи.

Склад оружия.

Вещи, которые явно принадлежали людям, уже не способным за ними вернуться.

Но главное — бумаги.

Списки долгов. Расписки. Имена купцов. Имена посредников. Карты с отметками. Письма без подписей. Записи о людях, которых следовало «припугнуть», «перевезти», «найти» или «убрать».

И одно имя.

Мстиславский.

Боярин старого рода.

Рюрикович.

— Вот тебе и первый настоящий след, — тихо сказал Михаил Долгоруков, разглядывая письмо.

— Или первый след, который нам очень хотят показать, — спокойно ответил Малик.

Я посмотрел на него.

Он сложил бумагу и продолжил:

— Когда виновный оставляет своё имя там, где его легко найти, это может быть самоуверенность. Но куда чаще это ловушка. Особенно если человек привык действовать не ножом, а чужими руками.

— Значит, проверим, — сказал я и обернулся.

У дверей стояли Родион и Фрося.

Девушка успела умыться, привести одежду в порядок и теперь держалась ровно. Только взгляд у неё изменился. Так смотрят люди, которым пришлось резко повзрослеть за несколько дней.

— Родя, — позвал я.

Он повернулся.

— У меня есть предложение.

— Я так и понял, — ответил он. — Баре редко помогают просто так.

— Не люблю, когда меня называют барином.

— А кто ты тогда?

Я на секунду задумался.

Очень хороший вопрос.

— Данила. Муж Анны Шереметевой. Живу пока у князя Шереметева. И собираю людей, которым смогу доверять.

— Шереметев? — Родион прищурился. — Тот самый?

— В Петербурге их несколько. Но этот — тот самый.

Что-то изменилось в его лице.

Не страх.

Не восторг.

Скорее разочарование.

Будто он уже начал верить, что встретил простого, пусть и странного человека. А оказалось — снова дворянин. Снова власть. Снова дом за высокими воротами, куда бедняку обычно не войти без причины.

Я его понимал.

И потому продолжил:

— Позора тебе и сестре не будет. Обещаю. Но я хочу поговорить. С тобой, с ней и с твоими людьми.

— У меня нет людей.

— Есть. Иначе ты не дошёл бы сюда один. Такие, как ты, редко бывают совсем одни.

Он молчал.

— Надёжные? Не разбойники. Артель, охрана, работники?

— Есть, — наконец признал он.

— Приводи всех. В дом Шереметева. Скажете — к Даниле.

— И ты примешь нас вот так?

— Приму. А дальше решим вместе.

Фрося посмотрела на брата.

— Пойдём, Родь.

Он ещё раз взглянул на меня.

Долго.

Потом кивнул.

— Будем.

________________________________________________

На следующее утро мы приехали в дом Мстиславского.

Глава 9. Личники, почти ушкуйники

Хозяин сидел в кресле у камина, будто просто задремал после тяжёлого вечера. Только горло у него было перерезано аккуратно, почти по-хозяйски.

Дом оказался пуст.

Слуги исчезли.

Бумаги были сожжены.

В камине ещё тлели угли, а в воздухе стоял запах палёного воска и мокрой золы.

— Нас опередили, — сказал Строганов.

— И сделали это довольно грубо, — добавил Юсупов. — Нам оставили тело и фамилию. Слишком удобно.

Я подошёл к столу.

На полу лежала печать.

Не боярская.

Маленькая, металлическая, с вырезанным знаком сокола.

Незнакомая.

— Рюриковичи, — глухо сказал Георгий.

— Или те, кому выгодно, чтобы мы так подумали, — снова отозвался Малик.

Умный парень.

Иногда даже слишком умный.

Но именно такие люди и были нужны рядом, когда кровь уже пролилась, а ясности стало не больше, а меньше.

Вечером старшие устроили нам разбор.

Без крика.

Без угроз.

Без привычного для многих взрослых желания сначала раздавить, а уже потом объяснять.

Что, если честно, было намного страшнее.

______________________________________________________________________________________________

В большой столовой дворца горели свечи. На длинном столе лежали карты района, протоколы допросов, списки задержанных, найденные бумаги и описи вещей. У дальней стены стояли двое писарей — тихие, незаметные, но, судя по скорости, с которой их перья скользили по бумаге, не упускавшие ни одного слова.

Пётр Борисович Шереметев сидел во главе стола.

По правую руку от него — Василий Долгоруков.

По левую — старший Юсупов.

Мы с Анной сидели напротив. Рядом расположились остальные: Черкасский, Кумани, Демидов, Крайцер, Багратиони, Малик, Строганов, Шнайдер и прочие. Все уже успели отмыться от копоти и грязи, переодеться и даже поесть.

Но усталость с лиц никуда не делась.

У кого-то дрожали пальцы, когда он брал чашку.

Кто-то слишком прямо сидел, будто боялся расслабиться.

Кто-то, как Черкасский, выглядел так, словно готов был снова идти в бой хоть сейчас