Правнук Петра - Алексей Лапышев

На ней был тёмный мужской камзол, подогнанный по фигуре, высокие сапоги и лёгкая кираса, скрытая под одеждой. На поясе — пистолет, нож и тонкий клинок. Не парадный наряд. Не одежда девушки, которую собираются оставить во дворце и велеть ждать новостей.

Она поймала мой взгляд.

— Даже не начинай, — сказала Аня раньше, чем я успел открыть рот. — Я иду.

— Ань…

— Дан. Нет.

Она поднялась и подошла ближе.

— Тебя уже пытались убить. Не раз. Мы идём в дом, где сидят люди, связанные с этим покушением. Я тебе жена, а не мебель, которую оставляют в комнате, когда начинается важное.

— И не просто жена, — негромко добавила Мария Шереметева. — А ещё человек, который стреляет лучше половины присутствующих.

— Половины? — тут же возмутился Борис.

Мария повернула к нему голову и невинно улыбнулась.

— Той половины, которая громче всех возмущается.

Борис открыл рот, приготовившись защищать честь семьи, рода, гвардии и, вероятно, всего мужского населения империи.

Потом подумал.

И закрыл.

Умнеет.

Медленно, но верно.

Я перевёл взгляд на старших.

Пётр Борисович Шереметев сидел в глубоком кресле у дальнего конца стола. Обе ладони лежали на набалдашнике тяжёлой трости. Лицо у него было спокойное, но я уже успел понять: хуже всего не когда он злится, а когда он становится вот таким — тихим, тяжёлым и очень внимательным.

Рядом с ним стояли Василий Долгоруков и старший Юсупов.

Три человека, каждый из которых видел службу, дворцовые интриги, кровь, войну и предательство. Они не перебивали нас, не пытались командовать заранее, не читали длинных наставлений.

Просто смотрели.

Слишком внимательно.

Наконец Шереметев заговорил:

— Это не прогулка.

— Мы понимаем, — ответил я.

Он покачал головой.

— Нет, Данила. Вы понимаете, что это опасно. Это разные вещи. Опасность можно представить. О ней можно поговорить за столом, держа в руках карту и чашку чая. А настоящая работа начинается тогда, когда перед вами окажется человек с ножом. Когда он попытается вас зарезать. Когда вы поймёте, что нельзя просто отвернуться, потому что за вашей спиной стоят другие.

В комнате стало заметно тише.

Он говорил не мне одному.

Смотрел на Михаила Долгорукова — сухого, собранного, уже державшего в пальцах лист с планом квартала. На Льва Демидова, который без показухи проверял крепление короткого карабина. На Георгия Багратиони, чьи глаза блестели слишком ярко — князь явно ждал не столько операции, сколько первого настоящего боя.

На спокойного Малика Бакиханова, который выглядел так, будто собирался не в преступный притон, а на переговоры с упрямыми восточными купцами.

На всех.

— Наши люди закроют район, — продолжил Шереметев. — Улицы, мосты, переулки, выход к каналу. Будут наблюдатели на крышах. Будут стрелки. Никто не выйдет незамеченным.

— Но в дом пойдёте вы, — добавил Василий Долгоруков.

— Проверка боем, — произнесла Евдокия.

— Именно, — кивнул Шереметев.

Евдокия посмотрела на старших прямо.

— А если мы не справимся?

Юсупов-старший чуть повернул голову.

— Тогда вмешаемся мы.

Он выдержал небольшую паузу.

— Но после этого вам придётся долго объяснять, почему вы не справились с тем, что могли решить сами.

Вот и всё.

Без красивых речей.

Без фальшивого героизма.

Нас не бросали в яму, не оставляли без помощи и не делали из нас пушечное мясо.

Нас ставили на край — и смотрели, сумеем ли мы устоять.

— Люди готовы? — спросил я.

— Готовы, — ответил Петер Крайцер.

Он развернул на столе схему.

Пятнадцать малых отделений. В каждом — один из нас и трое бойцов. Всего шестьдесят человек. Не случайные наёмники, не пьяные головорезы, которых можно купить за кошель серебра.

Свои.

Гвардейцы. Отставные унтеры. Охотники. Казаки. Матросы. Верные дворовые люди, которых наши семьи знали годами. Те, кто не убежит в первую минуту, если увидит кровь. И не продаст товарища за обещание прощения.

У меня пока были люди Шереметевых.

Семён Рудак — бывший гренадер, огромный, широкоплечий, с лицом настолько суровым, что даже мирная беседа рядом с ним выглядела как допрос.

Гаврила Птахин — молодой, быстрый стрелок, который умел появляться там, где его не ждали, и попадать туда, куда было нужно.

И Матвей Таров — сухой, седой, с усталым взглядом человека, который, кажется, однажды уже умер, но потом решил, что ему пока рано.

— Пять групп, — продолжил Крайцер. — По три отделения в каждой.

Он указал на карту.

— Группа Данилы: он сам, Георгий Багратиони и Малик Бакиханов. Основной резерв, усиление по обстановке.

Я кивнул.

— Вторая группа: Михаил Долгоруков, Лев Демидов, Петер Крайцер. Вход через окна второго этажа.

— Третья: Николай Черкасский, Дмитрий Кумани, Сергей Ким. Главный вход и первый прорыв.

Черкасский едва заметно усмехнулся.

Конечно.

Кто бы сомневался, что его поставят на самый шумный участок.

— Четвёртая: Николай Юсупов, Александр Строганов, Ян Шнайдер. Контроль улицы, внутренний резерв, работа с документами и имуществом.

— Звучит так, будто я уже знаю, кому достанется считать найденные кошели, — пробормотал Борис.

— Если ты умеешь считать не только до удара, можешь помочь, — невозмутимо ответил Ян.

— Пятая: Борис Шереметев, Ефрем Ефремов, Иван Иванов. Заход через задний двор, отсечение бегущих и зачистка нижних помещений.

Михаил наклонился над схемой.

— Черкасский входит первым через главный вход. Задача — быстро занять коридор, не дать противнику запереться и не дать им уйти в подвал.

— Борис, Ефрем и Иван заходят сзади. Если в доме есть чёрный выход — он будет под их контролем.

— Мы с Демидовым и Крайцером вскрываем окна второго этажа. Идём сверху вниз, давим тех, кто попытается держать лестницы.

— Юсупов держит