Многоликий странник - Кирилл Шатилов

и безвольно шел на уступки людям, от которых, как он думал, зависит надежность его войска. Тогда он был по-своему прав. Но теперь времена изменились, и Скелли, уставших прислушиваться к разгорающемуся спору между равными, скромно откашлялся, взял слово и в два счета дал понять, что при такой постановке вопросов и таком грубом тоне в услугах всей честной компании не нуждается. Да, он сказал именно то, что они услышали. Могут хоть сейчас закрывать все свои вонючие кузни и прыгать с крутого бережка головой в Бехему. Прием окончен. Надо отдать должное Демверу – он не сплоховал и умело скрыл собственное изумление. А вот на гостей больно было смотреть. Скелли до сих пор улыбался, вспоминая, как они побитыми собаками выходили из залы, переглядываясь и шипя, как шкварки на сковороде. Они, разумеется, поняли уверенность в словах Скелли так, будто среди них завелись предатели, которые поступились заповедями и скрытно перешли на его сторону. Так удалось заодно добиться волнений и последующего раскола в их некогда непоколебимых рядах. А Скелли и в самом деле мог обойтись без их навязчивой помощи. В уединенном торпе давно уже работал горн, стучали молотки и плавилось железо, которое скупалось в надлежащих количествах через подставных людей. Кроме того, самые молодые и смышленые из тюремщиков Кемпли были отданы ему в подмастерья осваивать премудрости нового для них ремесла. Проболтаться эти парни не могли – не станут же они доносить на самих себя. А драгоценные знания постепенно начинали распространяться, и, кто знает, если всё достигнутое до сих пор продержится хотя бы до следующей зимы, может статься, Скелли станет родоначальником новой касты кузнецов. Это, конечно, была шутка, Скелли и в его нынешней роли незримого правителя жилось неплохо, но уж больно велико было желание досадить строптивым «железоделам». Которые, между прочим, так и не пришли к нему на повторный поклон в первоначальном составе, дулись, стращали друг друга, учиняли, по слухам, междоусобные разборки, но пока держались в гордой обособленности.

А совсем недавно Скелли покончил ещё с одной из привилегий бывших правителей Вайла’туна – производством новых камней из глины. Ещё когда ему пришлось выдавать верительную грамоту этому смышленому пареньку по имени, кажется, Хейзит, Скелли почувствовал, что нельзя давать возможность этому делу разрастись до достойных его размеров. Нет, разумеется, нужна огромная печь, нужны люди, которые будут на ней трудиться, нужна система распределения этого замечательного нового материала, но только не такая, как ее мыслили тогдашние хозяева – Ракли с сыном. Локлан быстро смекнул, что к чему и какая из всего этого может родиться выгода, не только военная, оборонительная, но и денежная, и распорядился клеймить каждый получаемый таким образом камень, чтобы любой другой, без должного клейма, мог быть легко опознан и признан поддельным. Идея эта пришлась Скелли по душе. Существование которой он сам частенько подвергал сомнению, во всяком случае, у себя. Идея была проста и не требовала ничего, кроме регулярных проверок. Наверняка Скелли додумался бы до нее, если бы ему это дело поручили с самого начала. Но времена изменились. Больше ему никто не мог ничего «поручить». Он всё решал собственноручно. И с чистой совестью, в существовании которой сомневался ещё сильнее, нежели в душе, прибрал и идею, и печь, и право наращивать свое богатство, а через него – власть.

Была одна, правда, заковырка, и заковырка серьезная. Пришли тревожные донесения о том, что незадолго до закрытия карьера и сворачивания всех работ там видели всадников-великанов в изумительных доспехах и с разноцветными детскими ленточками на шлемах. Собственно, их появление и явилось причиной преждевременного сворачивания работ. Точнее, удобным поводом. Скелли всякую мелочь, даже неожиданность, даже крайне неприятную, с юных лет научился использовать себе во благо. Хотя, если честно, в данном случае он бы предпочел, чтобы повод был иным. Потому что появление чужеземцев да ещё, по свидетельствам очевидцев, называвших себя «венедда», или «аз'венедда», как неправильно поняли тупые вояки и ничего не смыслящие в древнем языке строители, могло весьма ощутимо спутать карты Скелли и его нынешних сотоварищей. Ведь именно венеддами называла «Сид’э» тех первых переселенцев, которые пришли в эти места, возвели стены замка и зажили на берегу Бехемы сперва единым народом, а потом раскололись на враждующих между собой вабонов и шеважа. Скелли всегда считал это красивой легендой. Тем, что когда-то имело место, но погребено под снегом многих сотен зим. Великая Долина, где обитали те древние венедды, судя по описаниям из «Сид’э», была местом благодатным во всех отношениях, так что изгнать людей оттуда могла великая нужда, какая случилась лишь однажды. Кому и зачем теперь понадобилось повторять путь изгнанников, оставалось для Скелли большим вопросом. Ничего хорошего ответ на него не предвещал. Встреча с давнишними, но прямыми предками мог стать для Торлона началом необратимого конца. Заседание только что завершившегося совета в Зале молчания в результате долгих обсуждений ни к чему толковому не привело. Хотя здесь находились те, кто так или иначе был знаком с первоисточником, выводы каждый делал для себя сам. Единодушия не получилось ни в чем. Одни ратовали за снаряжение и отправку отряда в обратную сторону, если так можно выразиться, по следам дерзких всадников. Другие призывали не пороть горячку и выжидать. Представительница Зеленой башни и, соответственно, старой Лодэмы вообще высказалась за то, чтобы сделать происхождение вабонов достоянием гласности, мол, люди должны иметь право заранее знать о надвигающихся переменах и их истоках и тогда самостоятельно принимать решения. Самостоятельное решение – это было как раз то, чего меньше всего хотелось Скелли выпускать из своих рук. Да и какое решение мыслят себе эти полоумные старухи? Скелли ратовал за сумятицу в головах, но не за смуту на деле. А ведь все именно этим бы и закончилось. И ещё может закончится, если не принять жестких, а главное – правильных мер. Упреждающих. Как, например, у него получилось с введением в окружение Корлис, не менее влиятельной, чем Лодэма, зато более сговорчивой Матери, девушки по имени Иегота. Нет, она не была его дочерью, но она была ему ближе, чем Сима. В ее жилах текла та же кровь, что и у Йедды, жены Томлина. Хотя они тоже не были прямыми родственницами. Даже всезнающие составители «Сид’э» умалчивают об этой близости. В то время о ней просто не подозревали, а когда стали появляться задумывающиеся и наблюдательные, летопись уже не попадала к ним в руки. Хотя схожесть внешних черт представителей и представительниц этой линии крови была