Реинкарнация архимага 5 - Сергей Александрович Богдашов

Гришка шумно выдохнул.

— Это… это вы, вашбродь, такое сотворили… — он не находил слов. — Да с этой штукой любой наш десяток целый полк магов положит!

— Положим, — согласился я, снимая жгут и устало растирая запястье. — Но это — полдела. Это защита. А мне нужно ещё кое-что.

Я взял один из отработанных блоков, уже пустой, и повертел в пальцах.

— Знаешь, чем плох негатор, Гришка? Он только глушит. А магия, которую он забрал — пропадает впустую. Уходит в землю, рассеивается теплом. А если…

— … если её вернуть? — глаза Гришки загорелись. — Обратно? В того, кто стрелял?

— Именно.

Я пододвинул к себе чистый лист.

— Мы сделаем антинегатор. Он не будет глушить магию. Он будет её… всасывать. Как губка. Копить. И когда накопитель заполнится — можно будет одним ударом выплеснуть всё обратно. Не просто снять атаку, а отзеркалить её. Удвоенной силы.

Гришка молчал долго. Потом спросил тихо:

— А это… не опасно? Для того, кто носить будет?

— Опасно, — честно ответил я. — Если перегрузить — разнесёт к чёртовой матери. Вместе с рукой. Но если рассчитать правильно…

Я замолчал, глядя на чертёж.

— В общем, так. Эту штуку, — я кивнул на трёхзарядный жгут, — Запускаем в мелкую серию. Для десятников и особо доверенных бойцов. А это, — я положил ладонь на чистый лист, — Будет мой личный проект. Назовём его «Эхо».

— «Эхо», — повторил Гришка, пробуя слово на вкус. — Хорошее имя. Оно и убить может. И предупредить.

Я улыбнулся устало.

— Вот именно. Оно услышит. И ответит.

За окном давно была ночь. Гришка задремал в углу, уронив голову на сложенные руки. А я всё сидел над чертежами, вписывая рунные связки одну за другой, пока не начало светать.

К утру у меня была готова принципиальная схема. Антинегатор на шесть зарядов. Съёмный магазин. Индикатор заполнения. И аварийный сброс — на случай, если пойдёт перегрузка.

Оставалось только собрать опытный образец. И проверить на ком-нибудь, кто очень, очень этого заслуживает.

Я посмотрел на восток, где небо уже наливалось розовым, и подумал об Эдварде Линде. О его покровителях в Лондоне. О тех, кто послал поляков с негатором и револьверами на колокольню.

«Эхо» услышит вас всех.

Рано или поздно.

* * *

Следующий мой визит к Куполу был из самых обычных.

Четыре учебника русского языка и толковый словарь Даля, все четыре тома. В издании Общества любителей Российской словесности при Императорском Московском университете.

Телега с пшеничной мукой прилагалась, для лучшего понимания и взаимодействия.

Я выложил книги на чистую холстину, прямо перед границей мерцания. Рядом поставил открытый мешок муки — пусть видит, что плата честная, старая добрая валюта, уже проверенная.

— Вот, — сказал я, обращаясь к неподвижной сфере. — Это — слова. Много слов. Тысячи. Десятки тысяч. Объяснение всего, что я могу тебе предложить. И всего, что ты можешь захотеть у меня спросить.

Тишина. Даже ветер прилёг у моих ног, словно прислушиваясь.

— Я понимаю, что тебе, может быть, всё равно. Что у вас, у Аномалий, свои способы общения, — продолжил я, не повышая голоса. — Но я — человек. Я мыслю словами. И хочу, чтобы ты меня понимала. Не только муку и стекло. Не только обмен. А — смысл.

Я положил ладонь на верхний том.

— Вот это — Даль. Он собирал язык по всей России, по крупицам. Слова живых людей, не мёртвые, не книжные. Про мужика и про царя, про ремесло и про природу. Если ты хочешь понять нас, людей — это лучший ключ.

Я отступил на шаг и замолчал.

Минута. Две. Пять.

Мука лежала нетронутой. Книги — стопкой.

Я вздохнул. Может, слишком сложно. Может, она вообще не воспринимает печатное слово. Может, ей нужны не символы, а субстанция. Или энергия. Или что-то, чего я ещё не понял.

Я уже потянулся забрать книги, чтобы не оставлять их под открытым небом на ночь, как края холстины… дрогнули.

Не так, как в прошлый раз, со стеклом. Иначе. Медленнее. Осторожнее.

Край верхнего тома приподнялся, словно его перелистывала невидимая рука. Страница за страницей, медленно, неуклюже. Бумага шуршала, как осенняя листва.

Я замер, боясь дышать.

Перелистнув около трети книги, невидимая сила остановилась. Страница замерла раскрытой. И тогда произошло то, от чего у меня волосы на затылке встали дыбом.

Прямо на странице, между типографских строк, начали проступать новые знаки. Не печатные. Не чернильные. Они будто вырастали из самой бумаги — серебристые, мерцающие, похожие на те блёстки песка, что Зона отдала мне в прошлый раз.

Я всмотрелся.

Это были не буквы. И не иероглифы. Это была… попытка. Рисунок. Схематичный, детский, но узнаваемый.

Человек. Солнце. Колос. И от человека к колосу — волнистая линия.

Вода? Дождь? Полив?

А рядом — ещё один рисунок. Тот же человек, то же солнце, тот же колос. Но линия от человека к растению перечёркнута крест-накрест.

Не понимаю.

— Ты хочешь… чтобы я поливал? — неуверенно произнёс я вслух. — Или… не поливал? Что означает крест?

Серебристые знаки на странице дрогнули, словно рябь на воде. Исчезли. И проступили снова, но уже иначе.

Теперь рядом с человеком появился ещё один значок. Похожий на… горшок? Да, тот самый глиняный горшок с проросшей пшеницей, что я оставлял в прошлый раз. И от этого горшка к колосу — жирная, уверенная линия. Без креста.

А от человека — линия по-прежнему перечёркнута.

Я смотрел на этот примитивный набросок и чувствовал, как в голове медленно, с хрустом, проворачиваются шестерёнки.

— Ты хочешь сказать… что не я должен давать воду? Что моя роль — не поливать? Моя роль — дать тебе… горшок? Росток? А дальше — ты сама?

Страница согласно вспыхнула серебром. И погасла.

Я выдохнул.

— Хорошо. Я понял. Не человек растит. Ты растишь. Человек только даёт начало. А ты… продолжаешь. Да?

Тишина. Но теперь это была не пустая, а полная тишина. Тишина ожидания.

Я осторожно, не делая резких движений, поднял с холстины раскрытый том. Закрыл его. Положил обратно к остальным.

— Спасибо, — сказал я. — Это очень важный разговор. Я вернусь. И принесу то, что ты просишь. Не муку. Не стекло. Ростки. Много ростков. И