Реинкарнация архимага 5 - Сергей Александрович Богдашов

Причины? Так достаточно всего лишь одной — Аномалия нового типа, из которой я — русский, начал добывать нечто невиданное ранее. Такого могло оказаться вполне достаточно, чтобы во мне увидели угрозу.

Голодная Россия, которая только начала оправляться от реформ после ликвидации крепостного права Англию полностью устраивала. По полторы тысячи бунтов в год! Это ли не радость! Тут джентльменам даже объяснять не нужно, что Империи не до расширений. А раз не будет расширяться одна — этим займётся другая. Собственно, вот и все интриги внешней политики, если к ним подойти с точки зрения практики, без сложных выдумываний.

Уж не знаю (и полагаю, что так и никогда не узнаю), чем я больше джентльменов прогневил: своими урожайными артефактами или теми, что русских магов переводят на иной, более высокий уровень. Боюсь, и то и другое свою роль сыграло, в результате чего и деньги нашлись, и исполнители.

Ну-ну, пусть дальше пробуют, а я свои пробы проведу.

Например, проверю ещё раз, как в поле негатора работают артефакты на структурированной магии. Сегодня они себя замечательно показали. Больше пришлось жертву из себя изображать, чтобы поляки на моих бойцов не отвлекались, а так… пусть дальше покушаются.

Сибирь большая — леса там на всех хватит. Пилить — не перепилить.

Кстати, насчёт того, кто представился, как Эдвард Линд. Пожалуй, поговорю я с Самойловым. Пусть его парни этого типа в Камышине поищут. Городок невелик. Если он там и остался, за день найдут, много — за два. А уж я придумаю, какой «несчастный случай» ему организовать! Этакое Алаверди — от нашего стола — вашему. Честный зеркальный ответ. И чёрт меня побери, если я не прав… Никогда «терпилой» не был, и не собираюсь.

* * *

Следующий визит к Куполу был познавательным.

Я ехал не спеша, без обычной свиты, лишь с Гринёвым и парой верховых. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая матовую поверхность Аномалии в тёплые, почти медные тона. После истории с покушением и аукционом я смотрел на неё иначе. Не как на источник ресурсов или угрозу, а как на… собеседника. Молчаливого, загадочного, опасного, но явно разумного.

— Останьтесь здесь, — приказал я своим, остановившись в сотне шагов от мерцающей границы. — Без команды не приближаться.

Сам же подошёл вплотную, до мурашек по коже от близости искажённого пространства. В руках у меня был не мешок с мукой, а небольшой ящик.

— Здравствуй ещё раз, — тихо сказал я, глядя на неподвижную сферу. — Привёз кое-что новое. Не только на обмен. Хочу понять.

Я открыл ящик. В нём лежали несколько предметов, тщательно подобранных:

1. Простой глиняный горшок с проросшей пшеницей.

2. Кусок полированного стекла, в котором, как в примитивном калейдоскопе, преломлялся свет.

3. Небольшая, но сложная механическая игрушка — птица, которая заводилась ключом и могла шевелить крыльями.

4. Свиток с нарисованными на нём простыми символами: солнце, дождь, колос, человек, стрела, щит.

5. И, наконец, один из тех самых Камней, полученных за муку, но в моей оправе, превращающей его в Щит.

Я выложил всё это на чистую ткань прямо на земле, на самой границе Зоны, и отступил на шаг.

— Вот. Это — рост, — ткнул пальцем в горшок. — Это — свет и отражение, — указал на стекло. — Это — движение без жизни, — кивнул на игрушку. — А это — знаки. Попытка речи. И это — твои дары. Я использовал их. Создал оружие. Но хочу создавать не только оружие.

Я ждал, не двигаясь. Минуту. Две. Ветра не было, и лишь сумерки сгущались вокруг. Я уже начал думать, что это была наивная затея, как край ткани у границы… дрогнул. Не от ветра. Будто само пространство под ней прогнулось. И стеклянный калейдоскоп медленно, абсолютно самостоятельно, покатился вперёд и скрылся в мерцающей пелене, словно капля, упавшая в воду.

Сердце ёкнуло. Контакт. Пусть минимальный, односторонний, но контакт! Аномалия проявила избирательный интерес.

Через несколько секунд на том же месте, где исчезло стекло, материализовался предмет. Не Камень. Нечто иное. Небольшой, с кулак, кристалл абсолютно чёрного цвета, который, казалось, поглощал даже слабый вечерний свет. Рядом с ним упала на ткань щепотка… не пыли, а чего-то похожего на блёстки серебристого песка.

Я осторожно, не касаясь границы, подобрал оба предмета, тщательно завязав ткань в узелок. Кристалл был холодным и невероятно тяжёлым для своего размера. Песок легко уместился в кулаке.

— Спасибо, — выдохнул я. — Стекло… за свет. Понял. Попробую. А песок?

Я забрал остальные вещи, кроме Камня и горшка с ростками. Их оставил. Дар. Надеясь, что их тоже заберут и, возможно, что-то вернут.

Возвращаясь к своим, я сжимал в кармане чёрный кристалл. Это был не обмен по весу или ценности. Это был ответ. На реплику. А значит, диалог возможен. Медленный, сложный, состоящий из намёков и образов, но возможный.

И если Зона понимает метафоры — стекло как свет и отражение — то, возможно, поймёт и другие. Например, образ засухи и живительного дождя. Осталось лишь найти правильные «слова». И я был готов набраться терпения. Потому что следующей «фразой» в этом диалоге должен был стать не щит и не меч, а именно тот артефакт, что несёт жизнь. И тогда всё — аукционы, покушения, интриги — всё отойдёт на второй план перед настоящей, тихой революцией, которую мы начнём вместе с этим безмолвным сфинксом, застывшим в саратовских степях.

— Вижу, вы улыбаетесь, — заметил на обратном пути Гринёв, поравнявшись со мной на расширении дороги, — Неужели хороший выход случился? Мы-то ничего не почувствовали, и не услышали.

— Пока всё идёт, как надо, пусть и неспешно, — потянулся я в седле, — Ты мне лучше другое расскажи — есть ли девки — красавицы в местных селениях?

— А вам для какой надобности? — осторожно поинтересовался боец, который по рекомендации Самойлова недавно был переведён в десятники.

— Про вас беспокоюсь. Нет ли желания с кем-то свадебку сыграть? — легко перевёл я разговор на понятные темы, наверняка волнующие моих молодых бойцов.

— Эм-м… Грицко вроде пытался удочку закидывать, к дочке мельника, так её отец с этакой насмешкой поинтересовался — а что у него за душой? А ему и сказать нечего.

— А ко мне за ответом подойти не судьба было? — попенял