Это я, Катрина - Сергей Чернов

меня ключа от ворот нет. Девушки своим сердцем не командуют, ты должен сам справиться. Взять штурмом или отмычкой вскрыть ворота. Никто вместо тебя работать не будет.

— И что я должен сделать? — Саша продолжает держать мою ногу, одна рука поглаживает ступню, вторую положил на колено.

Как раз это он и делает, но я ж не буду признаваться. Штурмовое бревно с огромной силой таранит мои крепостные ворота. Они явственно сотрясаются — потихоньку млею от его касаний — но пока держатся.

Очарование момента разрушает шебуршание за дверью. Саша вздыхает, поднимается, стараясь до последнего момента не отпускать мою ногу. Ловлю себя на смешанных чувствах сожаления и облегчения. Карина — кто это ещё может быть? — спасает меня от неотвратимого сползания в эротическую пропасть.

Да, это Карина.

— Чего тебе? — хмуро вопрошает Саша.

Сестрица бесцеремонно отодвигает брата.

— Ваше Высочество, можно уже снимать? Час прошёл.

А Сашка никогда не называет меня Высочеством, всё Данка да Данка. Ещё и жаловаться смеет, подлец! Выныриваю в своё обычное высокоэнергетическое состояние.

— Ну-ка, подвигайся! — заставляю поприседать, помахать ногами и руками.

Саша мрачно возвращается к компьютеру. Горжусь собой! Многим ли девушкам удаётся отвлечь двинутых программистов от их любимых электронных машинок?

— Посиди с нами, Кариночка.

Она послушно садится на пол, ей так легче.

— На тебя просто стало смотреть намного приятнее…

Девочка розовеет от удовольствия, ныть ей больше не хочется. Сашок оборачивается, оглядывает сестру — та тут же бодро показывает ему язык — и скептически хмыкает.

Через десять минут болтовни ни о чём расстегиваю ей сбрую. С облегчением Карина поводит плечами. Рассказываю ей, что делать дальше, заключая командой:

— А сейчас организуй нам чаю. Посижу ещё немного с вами, а потом домой пойду.

Через десять минут до сих пор удивляющийся беспрекословному послушанию сестры Саша грызёт сушки под пахучий чай.

Ещё через час азартно отбиваюсь от него в подъезде:

— Отпусти, нахал! Как ты смеешь⁈ Прекрати меня лапать!

Кажется, у нас складывается ритуал. Пусть только попробует не приставать. Убью!

25 ноября, понедельник, время 09:55.

Лицей, урок русского языка в ИМ10−2.

Кирилл Карташёв.

— Диктуйте полученные оценки! — русачка вооружается ручкой и нацеливает её на первую фамилию. — Агеев!

Сейчас! Другого момента не будет.

— Погодите, Татьяна Владимировна. У нас есть вопросы.

— Какие ещё «вопросы»? — ручка нацеливается на меня, словно дротик. — Все вопросы потом. Сначала оценки за сочинение.

«Как будто сама не знаешь, какие оценки», — усмехаюсь про себя. Выше четвёрки никогда никому не ставит, ниже мы себе не позволяем. Не глядя может поставить всем унылый в своём однообразии частокол четвёрок.

— Вы обязаны сначала разъяснить каждому из нас допущенные ошибки. В классе почему-то опять нет ни одной пятёрки.

— Карташёв! Ты будешь рассказывать мне про мои обязанности? — голос училки сочится ядовитым сарказмом, как легендарный анчар.

— Правильно будет сказать «о моих обязанностях», а не «про мои обязанности», — если враг подставил бок, только идиот пропустит момент для удара.

Училка сначала белеет от гнева, затем багровеет от негодования. С интересом наблюдаю за ней, как и весь класс. Не вижу — я на первой парте сижу — но чувствую.

Хлоп! Ивлева с силой бьёт ладонью по столу.

— Ты меня учить будешь? Может, на моё место сядешь?

— А где я не прав? — склоняю голову набок, её истерика меня не трогает. — И давайте уже наконец к делу. У меня вопрос: зачем вы мне здесь запятую поставили? На мой взгляд, она лишняя.

— У меня тоже есть лишняя запятая, — раздаётся голос сзади.

— А у меня убрали нужную…

Кто-то ещё выражает недовольное недоумение. Многие.

— Работа над ошибками проводится после выставления оценок! — с ненавистью чеканит Ивлева.

— Но ведь какие-то ошибки могут оказаться ошибочными, — что-то я не то ляпнул, поправляюсь: — То есть ваши исправления могут быть ошибочными. И тогда в классный журнал — государственный документ, между прочим — будут внесены искажённые данные. А это недопустимо, Татьяна Владимировна.

За мной гул одобрения. И на шум я уже не оглядываюсь, давно эту тактику применяем.

— Вы можете пожаловаться на меня в установленном порядке, — шипит Ивлева. — Через своего классного руководителя Олега Филипповича. Мои действия вы обсуждать не будете.

— Ваши действия никто не обсуждает, — Её Высочество права, если настроится на бой, аргументы сами под руку лезут. — Их пока нет. Вот если выставите нам искажённые оценки, тогда у нас появится повод для жалоб. Только Олег Филиппович здесь ни при чём. Жалоба уйдёт директору и в районное управление.

— Я отказываюсь вести у вас урок! — Ивлева захлопывает журнал и вскакивает. — Ваше поведение возмутительно!

— Лёша! — оборачиваюсь к самому ближайшему к входу однокласснику, когда русачка вихрем уносится прочь. — Дуй за директором, живо!

Через десять минут.

Ивлева сидит на своём месте, никак не желая расставаться с поджатыми губами. Директор стоит рядом и обводит нас усталым взглядом:

— Ну и что вы тут устроили? Татьяна Владимировна — замечательный специалист и опытный педагог. Четверть века профессиональной деятельности, что вы хотите? Неужели вы будете утверждать, что она не в состоянии вас ничему научить? Дорогие мои, так нельзя. Неуважение к учителю не входит в число смертных грехов официально, что совершенно напрасно. Страна, где учитель лишён уважения, обречена. На вымирание, на отставание, на деградацию, на вырождение…

Ивлева с каждым словом директора будто наливается бронзой и гранитом. И словно выше становится. Глядит на нас с презрением и негодованием. Хм-м, мне вот интересно, а делом мы займёмся или нет? Ему что, делать нечего, кроме как заливать нам в уши? Вежливо поднимаю руку.

Сначала директор пытается игнорировать. Оборачиваюсь, вздёргиваю бровь, меня понимают. Поднимает руку ещё один, за ним ещё, через несколько секунд все сидят, безмолвно обращаясь к педагогам.

— Ну что ещё? Вы даже слушать меня не хотите? Своего директора? Вот ты, что хотел спросить?

— Извините, Лев Семёныч, — встаёт Рокотов. — У нас один вопрос, но говорить мы поручаем Карташёву.

— Говори, Карташёв, — директор устало переводит на меня глаза.

— Видите ли, Лев Семёныч, я совершенно не понимаю смысла ваших речей. Мы ведь не на торжественном собрании и не на митинге в честь дня учителя. Но это так, к слову. У