Я - Товарищ Сталин 11 - Андрей Цуцаев

углях, кусок козьего сыра, тонкие ломтики хамона, который каким-то образом достали на прошлой неделе несмотря на блокаду, и свежий чёрный хлеб с хрустящей коркой. Блюда ещё дымились, распространяя аромат по комнате.

Миаха перешёл к столику, расстелил салфетку и налил себе ещё вина. Он начал есть неторопливо, отрезая маленькие кусочки мяса, кладя их в рот и жуя тщательно, словно каждое движение помогало ему собраться с мыслями. Баранина была сочной, с лёгкой корочкой, картофель — мягким внутри, хамон — солоноватым. Хлеб он макал в соус от мяса. Одновременно он перекладывал листы военных сводок правой рукой. Читал о положении дел в Университетском городке, где республиканские силы отражали атаки, о потерях в 11-й дивизии Листера, о том, что националисты подтянули дополнительные орудия к дуге у Усера. Цифры были тревожными, но не фатальными. Миаха отмечал про себя слабые места: нужно было укрепить фланги, перераспределить боеприпасы, возможно, запросить подкрепления из Валенсии.

Он вспомнил недавнюю битву при Гвадалахаре, где республиканцы разбили итальянских наёмников. Та победа дала надежду, но теперь каждый день приносил новые вызовы. Сводки включали отчёты о морали войск: солдаты держались, но усталость накапливалась, и новости вроде покушения на Ибаррури могли подорвать их дух.

Он ел и читал, иногда останавливаясь, чтобы отпить вина. Миаха подумал о городе за окнами: Мадрид жил, несмотря на бомбардировки. Женщины стояли в очередях за водой, дети играли на руинах, солдаты патрулировали улицы. Война стала повседневностью, но такие события, как сегодняшнее, напоминали о хрупкости всего.

Когда баранина закончилась, он доел сыр с хлебом, аккуратно вытер губы салфеткой и отодвинул поднос в сторону. Затем встал, подошёл к книжному шкафу — тому, где раньше хранились тома по истории и охотничьи дневники, а теперь книги, спасённые из горящих библиотек Мадрида. Он выбрал «Дон Кихота» Сервантеса в старом издании 1780 года, с детальными гравюрами. Книга была тяжёлой, в кожаном переплёте с золотым обрезом.

Миаха сел в глубокое кресло ближе к лампе, открыл том на закладке — он читал его уже третий раз с начала войны — и погрузился в текст.

Часы на стене тикали: десять вечера, потом одиннадцать, полночь. Дом постепенно затихал — шаги в коридорах стихли, даже дежурные внизу говорили приглушённо. Миаха читал, иногда поднимая глаза к потолку, будто видел там не лепнину, а широкие поля Ла-Манчи, где рыцарь сражался с воображаемыми великанами. Книга давала ему передышку: в мире Дон Кихота безумие было благородным, а реальность — иллюзией. Миаха находил параллели с собственной жизнью — война тоже была битвой с мельницами, где идеалы сталкивались с жестокой правдой.

Он перевернул страницу, читая о приключениях Санчо Пансы, и улыбнулся про себя: верный оруженосец напоминал ему Шульмана, всегда готового к приказу.

Где-то около двух часов ночи он почувствовал первое недомогание. Сначала оно было лёгким — будто что-то сдавило горло. Он отложил книгу на подлокотник, потёр шею рукой. Подумал, что, возможно, переел баранины или вино оказалось слишком тяжёлым для позднего часа. Встал, подошёл к графину с водой на столе, налил полный стакан. Вода была прохладной, набранной из колодца во дворе штаба. Он выпил половину медленными глотками и поставил стакан обратно. Казалось, стало полегче. Дыхание выровнялось, горло отпустило.

Он вернулся в кресло, взял книгу и продолжил чтение.

Но через пять минут недомогание вернулось, и на этот раз сильнее. В груди появилась тяжесть, словно кто-то положил туда увесистый камень. Дыхание стало коротким, поверхностным. Миаха попытался встать — ноги подчинились, но движения были замедленными, как будто тело было не его, а чужим, непослушным. Он дошёл до стола, опёрся о край ладонями. Рука потянулась к колокольчику, чтобы вызвать дежурного, но пальцы соскользнули, и колокольчик упал на толстый ковёр без звука.

Миаха открыл рот, чтобы позвать на помощь, но из горла вырвался только сиплый хрип. Во рту мгновенно пересохло, язык стал тяжёлым и неподатливым. Он сделал шаг к двери, затем второй, но колени подкосились. Он упал сначала на колени, потом на бок, ударившись плечом об пол. Пот хлынул по лицу, по шее, пропитывая воротник рубашки. В груди теперь была не просто тяжесть — что-то сжимало её, выкручивало, не давая вдохнуть полной грудью. Он попытался сделать глубокий вдох, но воздуха едва хватало. Пальцы судорожно скребли по ковру, пытаясь за что-то уцепиться, но находили только ворс.

Последнее, что он увидел, — зелёный абажур лампы и раскрытый «Дон Кихот». Потом всё погрузилось во тьму.

Когда в шесть утра дежурный офицер, не дождавшись привычного звонка для утреннего доклада, поднялся наверх и открыл дверь, он увидел генерала Миаху лежащим на полу, с открытыми глазами, смотрящими в потолок. Рука была вытянута к книге, пальцы едва касались переплёта. На столе стояла пустая тарелка из-под ужина, недопитый стакан воды и бутылка вина.

Врача вызвали немедленно, но тот лишь развёл руками: сердце остановилось несколько часов назад. Никаких видимых следов насилия. Просто сердце, не выдержавшее нагрузки.

К девяти утра новость уже достигла всех штабов Мадрида. Кто-то говорил о возрасте и переутомлении, кто-то шептался, что смерть пришла слишком вовремя, особенно после слов Миахи о змеях среди своих. Вспоминали его последние указания, его роль в обороне города.

А в кабинете на Алькала так и осталась лежать раскрытая книга на странице, где Дон Кихот говорит Санчо: «Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо ниспосылает людям».

Ибаррури, тем временем, боролась за жизнь в Таррагоне. Врачи оперировали, удаляя осколки пули, и её состояние стабилизировалось к следующему дню. Она шептала о единстве, и эти слова дошли до Мадрида, вдохновляя.

Но в штабе на Алькала атмосфера изменилась. Каждый смотрел на соседа с опаской. Шульман, сидя за столом Миахи, перебирал бумаги и думал: если змеи среди нас, то кто следующий?

Война продолжалась, и Мадрид устоял, но трещины в единстве становились всё глубже.

Глава 14

10 июля 1937 года, суббота. Виланово, имение Станислава Лубенского.

Начало июля 1937 года в Варшаве выдалось особенно знойным, с температурами, которые заставляли даже самых стойких жителей искать убежища в тенистых парках или в прохладных кафе. Солнце неумолимо жгло асфальт на Краковском Предместье, превращая его в липкую массу, а воздух был густым, смешанным с пылью и запахами цветущих лип. Рябинин проводил дни в своей конторе на Новом Святе, подписывая контракты на поставки хлопка из Судана и шерсти из Австралии, а вечера — в клубах или у знакомых, где хотя