Криминалист 9 - Алим Онербекович Тыналин

Раненый смотрел на меня снизу вверх и сказал что-то по-испански, одно слово, я не разобрал, но интонация была не угрожающая. Скорее умоляющая.

Я снял пиджак, хотя правая рука двигалась нормально, а вот левая медленно, уже плохо слушалась под повязкой. Сложил и сунул ему под голову.

Потом подобрал из снега его «Кольт», отбросил подальше, к деревьям, чтобы не дотянулся. Достал наручники из заднего кармана, перекатил его и завел назад руки. Он не сопротивлялся, понимал свое положение лучше меня.

Левая рука горела теперь огнем в полную силу. Я посмотрел на галстук-повязку, он насквозь пропитался кровью, но держал, ничего не капало. Я сел на бампер «Плимута» и стал ждать.

В свете фар «Торино» передо мной развернулась вся картина.

Неподвижная машина с распахнутыми дверями поперек дороги, два тела на асфальте, еще один живой в наручниках у колеса, и я с окровавленным предплечьем сидящий на бампере. Мне опять предстоит писать рапорт, устало подумал я.

Форма ФБР-295, применение огнестрельного оружия. Что-то я пишу его слишком часто. Время, место, число выстрелов, дистанция, обоснование стрельбы и результат.

Казенные сухие графы, в которых не чувствуется ни запах пороха в морозном воздухе, ни звон тишины после выстрелов.

Через восемь минут с Роут-50 послышались сирены. Скорая и два шерифских «Додж Полара» с мигалками.

Санитары двинулись к раненому у колеса, я встал с бампера, освобождая место. Молодой санитар на ходу глянул на мое предплечье.

— Вы тоже садитесь.

Я покачал головой.

— Сначала он.

Санитар посмотрел на меня.

— Мы с ним справимся. Садитесь.

Я сел в скорую. Санитар разрезал рукав пиджака медицинскими ножницами, острыми, прямыми, с тупым концом и раскрыл ткань.

Рана оказалась сквозной, вход и выход в мягких тканях левого предплечья, чистая борозда в дюйм длиной. Пуля прошла касательно, задев только мышцу.

— Повезло, — сказал санитар, накладывая давящую повязку «Джонсон энд Джонсон».

— Согласен.

У открытой двери скорой встал шериф, немолодой, грузный, в форменной куртке с меховым воротником.

— Мистер Митчелл. Каллауэй, шериф округа. — Он оглядел дорогу. — Два трупа, Один ранен. Это ваша работа?

— А чья же еще?

— Раненый отправится в федеральный изолятор Фэрфакс, как только его стабилизируют. — Он кивнул на скорую с раненым. — Чем могу помочь?

— Мне нужен будет переводчик. С испанского, колумбийский диалект, не мексиканский. Когда он сможет говорить.

Каллауэй записал в книжку.

— Четвертый ушел на «Нове», — сказал я.

— Патруль перекрыл Брайтон-роуд через четыре минуты после вашего вызова. — Каллауэй убрал книжку. — Нашли брошенную «Нову» у просеки, в полумиле. Следы ведут в лес. Выпустили собак.

— Найдут?

— Зимой в лесу может быть. — Шериф пожал плечами. — Крови на сиденье «Новы» нет. Значит, ваша пуля его только задела, он идет на своих ногах, довольно быстро. Посмотрим что получится.

Он помолчал, глядя на меня, потом на два тела на асфальте и на пробитую дверцу «Плимута».

— Знаете, мистер Митчелл, — сказал он. — Мои ребята, Кларк и Доусон, осенью осматривали ваш дом. Когда к вам в первый раз наведались гости, стреляли из лесополосы. — Он сдвинул шляпу на затылок. — Я тогда подумал бывает. А теперь вот думаю иначе. Возле вас что-то слишком часто свистят пули. Это необычно для человека, который занимается криминалистикой.

— Криминалистика опасная наука, шериф, — сказал я. — Особенно полевая.

Каллауэй хмыкнул, не то одобрительно, не то устало.

— Телефон в моей машине, если надо позвонить. Линия защищенная.

Я встал, придерживая забинтованную руку, и пошел к патрульному «Додж Полара», звонить Томпсону.

Он снял трубку после второго гудка, голос со сна, но мгновенно собрался.

— Митчелл. Знаешь, который час?

— Знаю, сэр. На меня только что было совершено покушение. Роут-50, под Фэрфаксом. Четверо, две машины, заранее подготовленная позиция на лесной дороге. Двоих я застрелил наповал, один ранен и задержан, четвертый ушел.

На линии повисло молчание. Я слышал, как Томпсон сел в постели.

— Ты цел?

— Зацепило руку. Касательно. Жить буду.

— Четверо. — Голос у него стал жестким. — Профессионалы?

— Колумбийцы. Работали слаженно, по распределенным ролям. Знали маршрут, сэр. Они ждали меня на той дороге, на которую я свернул сам. Кто-то знал, где я поеду и когда.

Снова молчание, уже длиннее.

— Ты понимаешь, что это значит, — сказал Томпсон.

— Понимаю, сэр. Поэтому и звоню с шерифской линии, а не докладываю по нашей.

— Никаких рапортов по делу Олриджа в общий оборот, — сказал он быстро, тихо. — Ни строчки, пока я не скажу. Завтра в девять ко мне. Лично. Никому про него не рассказывай, кроме меня и Паркера. — Он помолчал. — Митчелл, хорошо, что ты стреляешь лучше, чем они рассчитывали.

Он повесил трубку.

Я посидел мгновение в холодной патрульной машине, глядя через лобовое стекло на мигалки, санитаров, грузящих носилки и на два укрытых тела на асфальте под медленно начинающимся снегом.

Потом вышел и пошел встречать Дэйва, его «Плимут» уже сворачивал с Роут-50, фары прыгали на ухабах боковой дороги.

Дэйв узнал о перестрелке от дежурного. Он вытащил из своей машины запасной пиджак, темно-синего цвета, на размер больше моего, левый рукав я закатал под повязку.

Свой, разрезанный санитаром и залитый кровью, оставил в пакете для вещдоков, пулевые отверстия в ткани еще понадобятся для экспертизы и рапорта.

Детектив округа снял с меня показания прямо на дороге, под фарами, за сорок минут. Расспросил про время, число выстрелов, дистанцию, кто где стоял, кто первым открыл огонь.

Оформил протокол и дал подписать. Двоих убитых увезли в морг округа Фэрфакс. Третьего, с простреленным бедром, забрали в операционную, пуля прошла мимо бедренной артерии, до суда он доживет, и это было важнее всего.

Живой колумбиец в наручниках стоил больше двух мертвых. Четвертого собаки вели до ручья в двух милях от дороги, там потеряли след по воде. Все-таки ушел.

Дэйв довез меня до дома, отправив мой простреленный «Плимут» на экспертизу на эвакуаторе. Всю дорогу молчал, это не тот случай, когда шутят, и он это понимал. Только у самого поворота к моему дому сказал:

— Я с тобой завтра к Томпсону. И больше ты один по темным дорогам не ездишь. Это не обсуждается.

Я не стал спорить.

Домой я доехал в начале четвертого.

На веранде горел