Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

изнутри. В Висло-Одерской моя работа была другой — менее интенсивной в дивизиях, более аналитической на уровне штаба. Меньше «поедем к Стешенко», больше «напишем Малинину».

Это меняло, как я смотрел на карту. Я смотрел как наблюдатель. Не как участник.

К полудню пришли первые сводки. Прорыв сразу на нескольких направлениях — глубокий, быстрый. Немцы не успевали закрывать бреши. Наши дивизии шли вперёд.

Малинин смотрел на карту рядом.

— Ларин. — Да. — Как вам. — Стыки держат. Я смотрю уже три часа. Ни одного разрыва координации на этих сводках. — Это значит? — Это значит, что инструкции сработали.

Малинин кивнул.

— Ваши инструкции. — Наши. Я предложил, Жуков подписал, Малинин оформил, командиры внедрили. — Вы скромничаете. — Нет. Это правда коллективное.

Малинин посмотрел.

— Ларин. — Да. — Я скажу вам одно наблюдение. — Слушаю. — Три года назад вы единственный, кто думал о стыках как о системной проблеме. Сейчас — каждый командир полка думает об этом сам. — Это было моей целью. — Я знаю. Цель достигнута.

Я смотрел на карту.

Цель достигнута.

Это было просто, как констатация — никакого торжества, никакого облегчения. Просто факт. Стыки держат. Командиры думают сами. Мне не звонят за советом в четыре утра — потому что не нужно.

Это было то, к чему я шёл с декабря сорок второго.

К вечеру первого дня прорыв был подтверждён на ширину двести километров.

Это был размах, которого не было ни в Багратионе, ни в Корсунь-Шевченковском. Вся немецкая оборона на польском направлении рассыпалась в первые двенадцать часов.

Жуков на вечернем совещании был краток: — Темп держать. Не останавливаться. До Одера — за две недели.

Все вышли.

Я остался у карты ещё немного. Огурцов за спиной молчал.

— Сёма. — Я. — Они идут сами. — Да. — Без меня. — Без тебя. — Это правильно. — Это правильно.

Помолчали.

— Серёж. — Я. — Это — то, что ты говорил три года. Что метод должен работать без тебя. — Говорил. — Вот он работает. — Работает. — Как тебе. — Хорошо. — Это «хорошо» или «хорошо, но странно». — Хорошо, но странно. — Почему странно. — Потому что я привык быть нужным каждый день. Сейчас — нужен, но меньше. Это другое ощущение. — К нему нужно привыкнуть. — Привыкну. — Быстро привыкнешь. — Почему быстро. — Потому что в этом — свобода. Ты впервые за три года можешь не думать только о том, как армия координируется. Можешь думать о другом. — О чём. — Не знаю. Сам решишь.

Я думал.

— Сёма. — Я. — Ты говоришь про то, что после войны. — Не только. Прямо сейчас. — Прямо сейчас — ещё есть Берлин. — Берлин есть. Но до него — несколько месяцев. Это время. — Что делать с этим временем. — Ездить к семьям. Это твоя вторая работа. — Да. — Вот и езди.

Это было — типичное огурцовское. Простое, точное, без лишнего.

В следующие две недели я ездил.

Не по дивизиям — к семьям. Малинин, когда я ему сказал о плане, кивнул без возражений. «Операция идёт сама. Вы нужны мне здесь по вечерам для анализа. Днём — свободны».

Это был новый режим. Утром — сводки с Малининым. Потом — дорога. Вечером — анализ и отчёт. Ночью — в следующее место.

За две недели я доехал до пяти семей.

Одна — в Мазовецком воеводстве, польская семья, мать польского солдата, который воевал в нашем составе и погиб под Минском. Это была первая польская семья. Огурцов со мной, язык барьером — мать говорила по-польски, я по-русски, понимали примерно половину. Но — понимали главное.

— Пани. — Слушаю. — Ваш сын Юзеф Ковальский погиб второго июля, под Минском. Я был там. Я его видел.

Это было не совсем правда — я его видел в списке, не лично. Но — в списке, который мне дал Бережной, стоял Ковальский. Бережной сказал о нём: «шёл в разведке, не вернулся».

Мать слушала. Кивала. Плакала тихо. Потом спросила — через Дубова, который немного понимал польский:

— Он был один, когда погиб.

Я подумал.

— Не один. Его товарищи были рядом.

Это тоже было — предположение. Но верное. Разведка не ходит одна.

— Спасибо.

Простое польское «дзенкуе».

Я кивнул.

Выходя, Огурцов сказал тихо: — Серёж. — Я. — Это — другой язык, другая страна. Но — то же самое. — То же самое. — Боль одинаковая. — Одинаковая.

Мы сели в машину.

Шестнадцатого января польский город Варшава был освобождён.

Я узнал из сводки утром. Варшава — то, что от неё осталось. По данным разведки, которые шли в штаб, город разрушен примерно на девяносто процентов. Немцы после подавления восстания методично уничтожали квартал за кварталом.

Я прочитал. Положил сводку на стол.

Огурцов стоял рядом, читал поверх.

Он ничего не сказал. Я тоже.

Потом я открыл тетрадь. На той странице, где я написал в октябре «Варшава. Около двухсот тысяч. Их имён я не знаю. Помню». Ниже дописал:

«16 января 1945. Варшава освобождена. Того, что было — не вернуть.»

Закрыл.

Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. — Огурцов это сказал. — Я сказал. — Помнишь. — Помню. — Ты ещё веришь в это. — Верю.

Он посмотрел на меня — ровно, без сентиментальности.

— Тогда — поедем смотреть на Варшаву. — Когда. — Сейчас. Это — час от нас, наверное. — Ты хочешь туда ехать. — Хочу.

Я думал.

— Хорошо.

Мы приехали к Варшаве в полдень.

Дубов вёл медленно. Дороги в город были перекрыты частично — шли расчистка и сапёрная работа. Нас пропустили по моему удостоверению.

Город был — как Большая Лука, умноженная на тысячу. Улицы существовали как направления, а не как улицы — асфальт под завалами, дома стоят как скелеты стен без крыш, некоторые кварталы полностью в руинах. Пыль, запах горелого. Это был февраль, холодно, и пыль висела серой завесой.

По улицам ходили люди. Немного, но ходили — варшавяне, которые прятались в подвалах всё это время, теперь выходили. Брели куда-то, смотрели на то, что было их городом.

Дубов остановил у большого перекрёстка.

Мы вышли.

Огурцов стоял, смотрел.

Долго молчал.

Потом сказал: — Серёж. — Я. — Это — больше, чем Большая Лука. —