Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Мы помолчали.

— Серёжа. — Я. — Польский полк. Можно я их выпущу к Висле — не в Варшаву, просто к реке. Пусть стоят, смотрят на другой берег. Им важно быть рядом, насколько можно. — Это твоё решение, Бережной. — Ты не возражаешь. — Я не возражаю. Это правильно по-человечески. — По-военному? — По-военному — нейтрально. Они у реки, это разведывательная позиция. Формально — норма. — Тогда выпущу.

Он встал, пошёл к телефону.

Я смотрел в окно. Август. Тепло. Где-то там, за рекой — Варшава горит.

Я не мог этого изменить.

Мог только сидеть у Бережного и пить чай.

В конце августа я съездил к ещё двум семьям.

Одна — во Владимирской области, вдова сержанта из Бекетовки, который погиб под Курском. Другая — в Тамбовской, мать рядового, которого я записал ещё в декабре сорок первого.

Это была уже привычная работа. Приехать, рассказать, показать запись в тетради, написать описание могилы, оставить адрес. Вдова во Владимирской плакала. Мать в Тамбовской не плакала — только держала тетрадь с именем сына, смотрела.

Огурцов с каждым разом входил в эту работу уверенней. Он уже не ждал моего сигнала — сам подходил к хозяйке, сам начинал разговор про быт, про деревню, давал ей время привыкнуть к присутствию чужих людей в доме, прежде чем я говорил о главном.

На обратной дороге от тамбовской матери Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Я думаю об этих поездках. — О чём думаешь. — О том, что мы привозим им — не утешение. — А что. — Конкретность. Они до нас жили с похоронкой, которая говорит «пал смертью храбрых». Это — ничто. Мы привозим — дату, место, как было. Это — что-то. — Это больше, чем «что-то». — Может. Но — не утешение. Утешения нет. — Нет. — Тогда — конкретность лучше. — Лучше.

Дубов вёл. Дорога тянулась через поля. Август кончался.

Варшава всё ещё держалась.

Второго октября Варшава капитулировала.

Я узнал из сводки, которую Малинин положил мне на стол утром.

Читал короткую строчку. Потом ещё раз.

Потом положил на стол и вышел на улицу.

Огурцов вышел следом.

Мы стояли у штабного забора. Утро, прохладно, октябрь.

— Серёж. — Я. — Всё. — Всё. — Сколько. — По сводке — не написано. Я знаю из того, что знаю: около двухсот тысяч. — Это — город. — Это — целый город.

Огурцов молчал.

— Серёж. — Я. — Ты два месяца нёс это. — Нёс. — Отпусти сейчас. — Уже отпускаю. — Хорошо.

Мы стояли ещё немного. Потом я сказал: — Сёма. — Я. — Пойдём работать. — Пойдём.

Мы вернулись внутрь.

В тетради не было имён из Варшавы. Я не мог их записать — я не знал их. Это было тяжелее всего. Двести тысяч без имён в моей тетради. Они лежали там просто числом — и даже числа на странице не было.

Я открыл тетрадь. На чистой странице написал одно:

«Варшава. Август — октябрь 1944. Около двухсот тысяч человек. Их имён я не знаю. Помню.»

Закрыл тетрадь.

Это было всё, что я мог.

В октябре меня перевели.

Жуков сказал сам — коротко, в кабинете, без предисловий: — Ларин. С первого ноября — 1-й Белорусский фронт, штаб. Под Берлин идём весной. Вы там нужны. — Так точно. — Огурцов с вами. — С Огурцовым. — Хорошо.

Малинин проводил меня в последний день сентября.

— Ларин. — Малинин. — Вы хорошо поработали. — Спасибо. — Я ещё раз прошу. Книга. — Я помню. — Хорошо.

Мы пожали руки.

Вечером последнего сентября я сидел с Огурцовым.

— Сёма. — Я. — Берлин весной. — Знаю. — Это — всё ближе. — Ближе. — Я считал. Если весной — это май, скорее всего. Сорок пятого. — Ты говорил год назад на Новый год — год. — Говорил. — Выходит, почти угадал. — Почти.

Огурцов помолчал.

— Серёж. — Я. — Я хочу сказать кое-что. Не про Берлин. — Слушаю. — Варшава. — Да. — Я смотрел, как ты нёс это два месяца. Это было — тяжело смотреть. — Я не показывал. — Ты не показывал вслух. Но я видел. — Знаю. — Серёж. — Я. — Ты не виноват в этом. — Я знаю. — Ты говоришь «знаю», но носишь. — Это разное — знать и нести. — Знаю. Но носить без вины — тяжелее, чем с виной. — Почему. — Потому что вину можно отработать. А то, что без вины — просто носить. Никак не снять.

Я смотрел на него.

— Сёма. Ты философ. — Я деревенский. — Это одно и то же, иногда.

Огурцов усмехнулся.

— Серёж. — Я. — Берлин — это снимет. — Что — снимет. — Варшаву. Не забудешь. Но — снимет. — Ты так думаешь. — Я так думаю.

Я думал об этом.

— Может быть. — Точно, — сказал Огурцов.

Это было его предчувствие. Хорошее.

Я поверил.

Глава 11

В ноябре штаб 1-го Белорусского стоял в польском городе Люблин.

Это был первый нормальный город после многих месяцев деревень и штабных изб. Люблин освободили ещё в июле, он был нетронутый почти — немцы не успели разрушить при отступлении. Улицы, дома, магазины, даже трамваи ходили. Для меня это было как перепрыжка — из одного мира в другой.

Огурцов в первый день долго смотрел на улицу из окна нашей комнаты.

— Серёж. — Я. — Здесь — люди живут. — Живут. — Настоящие. Не военные. — Настоящие. — Это странно.

Я понимал. После трёх лет, когда города были либо наши — военные, либо чужие — разрушенные, живой польский город с гражданскими на улицах резал глаз. Не плохо. Непривычно.

— Сёма. — Я. — Это хорошо — что странно. — Почему. — Потому что значит — ты помнишь, как должно быть. Не привык к разрушению. — Я к нему не привыкну. — Знаю.

Штаб расположился в польском административном здании — трёхэтажный кирпичный дом, раньше был какой-то конторой. Жуков занял второй этаж, Малинин — первый. Меня разместили в маленькой комнате рядом с малининским отделом.

Работа началась сразу. Висло-Одерская операция планировалась на январь. До неё — два месяца подготовки. Моя