Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Я достал блокнот. Записал.

— Стешенко. — Да. — Эта же ошибка была у второй дивизии под Оршей на третий день. Малинин выпустил инструкцию. — Я инструкцию получил. Вчера не успел внедрить. — Завтра внедрите? — Завтра. — Тогда — до завтра. — Хорошо.

Огурцов уже нашёл нам место ночевать — у штабного старшины, в сарае при школе. Чисто, сухо, сено.

Я лёг. Долго не спал.

Думал о деде из деревни. Двое из тех многих вернулись. И мы с Огурцовым вернулись — хотя и иначе, на машине, в форме, а не пешком по лесу.

Думал о Капустине у раздвоенной ели.

Думал о том, что в тетради — шестьсот имён, и среди них есть и те, кто шёл через пущу в сорок первом. Я их не знаю — я записывал тех, кого видел. Но они там тоже были.

Через какое-то время Огурцов, который уже, казалось, спал, вдруг сказал: — Серёж. — Я. — Ты думаешь о пуще. — Да. — Я тоже.

Помолчали.

— Сёма. — Я. — Что ты думаешь. — Думаю, что мы замкнули круг. — В каком смысле. — В том, что откуда начали — туда вернулись. Это закрыто теперь. — Закрыто? — Закрыто. Дальше — новое.

Я думал.

— Сёма. — Я. — Что — новое. — Польша. Германия. Берлин. — И дальше. — Дальше — не знаю. Это после войны.

Помолчали.

— Сёма. — Я. — Правильно, что мы заехали. — Правильно. — Спокойной ночи. — Спокойной.

На следующий день я работал с семьдесят первой.

Стешенко оказался хорошим командиром — собранным, прямым, без лишних слов. Проблема была одна: инструкция по связным группам внедрена не была, потому что в дивизии не было человека, ответственного за её внедрение. Это была системная дыра, которую я видел ещё у Конева.

Я предложил простое решение: в каждом полку назначить одного офицера ответственным за стыковую координацию. Не новая должность — дополнительная функция к существующей. Этот человек отвечает за всё, что касается соседей: связь, разграничительные линии, смена связных.

Стешенко выслушал.

— Это логично. Почему раньше так не делали. — Делали в некоторых дивизиях. Не везде. Пока не будет приказа сверху — останется инициативой. — Вы напишете Малинину. — Напишу. — Хорошо.

К вечеру я написал Малинину короткую записку. Малинин ответил на следующий день: «принято, оформляем приказ по фронту».

Это был второй случай за операцию, когда моё наблюдение из одной дивизии уходило на весь фронт. Я привыкал к этой скорости медленно — она была другой по природе, чем работа с одним командиром.

Огурцов вечером сказал: — Серёж. — Я. — Ты сегодня написал записку. — Написал. — И она пошла по всему фронту. — Пошла. — Это — та самая школа, о которой ты говорил три года. — Не совсем. — Почему не совсем. — В школе учат думать. Здесь я исправляю конкретные ошибки. Это ближе к ремонту, чем к обучению. — Ремонт — тоже важно. — Важно. Но другое. — Обучение будет после войны. — Возможно.

Огурцов помолчал.

— Малинин просил тебя написать книгу. — Помню. — Ты сказал — попробую. — Сказал. — Это и будет обучение. Когда напишешь. — Возможно. — Не возможно. Точно. Я читал твои записки — те, что ты диктовал иногда вслух. Это уже книга, только не собрана. — Ты читал мои записки? — Слышал. Я рядом сидел.

Я смотрел на него.

— Сёма. — Я. — Ты за три года собрал книгу в голове. — Не книгу. Я просто слушал. — Это одно и то же.

Огурцов пожал плечами. Может, соглашался, может, нет. По нему было не понять.

Мы прошли за июль девять дивизий.

Это было меньше, чем пятнадцать за три недели до Багратиона. Но преследование — другой режим. Дивизии на ходу, стоп в одном месте редкий. Работа стала мобильной: приехал, поговорил с командиром на ходу, часто прямо у машины над картой на капоте, уехал.

К концу июля фронт вышел к Висле.

Варшава была за рекой.

Это была граница чего-то нового. За Вислой — уже не Советский Союз, уже не его территория. Там — Польша, которая ждала нас и не ждала одновременно. Сложная история, которую я знал из той жизни и не мог говорить вслух.

Огурцов у реки постоял, посмотрел на другой берег.

— Серёж. — Я. — Это уже не наше. — Не наше. — Надо идти туда? — Надо. — Почему. — Потому что Берлин за ней. — Берлин — это наше? — Берлин — это конец.

Огурцов подумал.

— Ясно.

Он отвернулся от реки.

— Серёж. — Я. — Я в Польше ни разу не был. — И я. — В той жизни тоже? — В той — был. Однажды. — Как там. — Красивая страна.

Огурцов кивнул.

— Тогда поедем посмотрим.

Мы поехали к машине. Дубов ждал. Август начинался через три дня.

За Вислой — Варшава.

За Варшавой — Германия.

За Германией — Берлин.

Тетрадь в кармане. Шестьсот имён. Огурцов рядом.

Идём.

Глава 10

Варшавское восстание началось первого августа.

Я узнал об этом не из официальных источников — из разговора в коридоре штаба. Два офицера связи говорили между собой, один другому: «в Варшаве поляки встали». Я остановился, услышал, пошёл дальше. В голове уже всё знал.

Знал из той жизни.

Поляки поднялись, потому что наши войска стояли у Вислы и, по всей логике, должны были войти в город в ближайшие недели. Поляки хотели освободить свою столицу сами, до нашего прихода. Это было понятно по-человечески и безнадёжно по-военному.

Немцы подавят восстание. Это займёт два месяца. Погибнет двести тысяч человек.

Наша армия будет стоять у Вислы и смотреть.

Это был приказ Ставки. Политический. Сталину не нужна была независимая польская военная победа — ему нужен был контроль над послевоенной Польшей. Поэтому армия стоит. Поэтому восстание гибнет без поддержки.

Я знал это. Я не мог этого изменить. Я не мог об этом говорить.

Вечером первого августа я был у Малинина.

Малинин сидел над бумагами. Поднял голову.

— Ларин. — Малинин. — Вы слышали. — Слышал. — Что думаете.

Я подумал. Малинин задавал вопрос не для протокола. Он хотел знать, что я думаю — как человек, который видит