Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Я с ним не стал говорить про стыки. Спросил одно.

— Гущин. — Подполковник. — Как давно вы командуете этим полком. — С ноября сорок второго. — Это полтора года. — Да. — До вас кто был командиром. — Полковник Сазонов. Погиб в октябре сорок второго. — Вы его знали. — Знал. — Хорошо знали.

Долгая пауза.

— Хорошо.

Я ничего не добавил. Просто ждал.

Гущин посмотрел на меня.

— Подполковник. Вы зачем это спросили. — Чтобы понять, почему вы такой. — Какой. — Закрытый.

Гущин помолчал. Потом сказал — без злобы, просто:

— Это не ваше дело. — Вы правы. Не моё.

Я встал.

— Гущин. Я вам скажу одно, и уйду. — Слушаю. — Бережной меня к вам прислал, потому что беспокоится. Не за полк — за вас.

Гущин смотрел.

— Он беспокоится? — Да. Он не может вам сказать — субординация. Поэтому послал меня.

Долгая пауза.

— Подполковник. — Да. — Я — справляюсь. — Я вижу. Полк хорошо держит. Стыки в порядке, связь работает. По работе — всё нормально. — Тогда в чём проблема. — Ни в чём. Это Бережной — беспокоится.

Гущин кивнул. Что-то в его лице чуть сдвинулось.

— Это он вас позвал. — Да. — Не Малинин. — Не Малинин. Бережной. — Хорошо.

Я уходил уже к двери, когда Гущин сказал:

— Подполковник. — Да. — Сазонов был хороший командир. — Знаю. — Откуда. — Вы полтора года тянете его полк без него. Это говорит о человеке, которого тянешь.

Гущин кивнул. Сел. Смотрел в стол.

Я вышел.

На улице Бережной ждал у машины.

— Серёжа. — Я. — Что он. — Он тянет. Из-за Сазонова тянет. — Я думал. — Бережной. С ним нужно — не трогать. Он сам держит. Просто — пусть знает, что ты беспокоишься. — Он знает теперь? — Знает. — Как ты сказал. — Сказал, что ты беспокоишься. Что не можешь сам — субординация. — Это правда. — Я знаю.

Бережной помолчал.

— Серёжа. Ты это умеешь. — Что. — Говорить то, что человек не может сам о себе. Не обидно. — Это не умение. Это просто — смотреть. — Редко. — Редко.

Мы постояли.

— Бережной. — Я. — Ты Тарасова видел? — Видел в мае. Он в одиннадцатой армии, комполка. — Как он. — Хорошо. Вырос очень. Ты бы не узнал сначала. — Я верю. — Серёжа. Он про тебя спрашивал. — Что спрашивал. — Жив ли, где. Я сказал — жив, у Жукова теперь. Он сказал: «значит, дойдёт». — Это он правильно. — Я тоже так думаю.

К двадцать третьему июня я прошёл все пятнадцать дивизий.

Малинину сдал отчёт. Короткий — по каждой дивизии одна страница. Малинин листал, кивал.

— Хорошо. — По двум у меня рекомендации к замене комполка. — Кому. — Восьмой и двенадцатой. В восьмой — Стасюк, в двенадцатой — Буравцев. Оба держат, но без понимания. Это опасно на наступлении. — Жуков примет решение. — Я знаю. — По остальным? — По остальным — готовы. Стыки настроены, связные группы выставлены. У Бережного в корпусе отдельно — есть нюанс по Гущину, но это не служебное. — Понял.

Малинин закрыл папку.

— Ларин. — Да. — Завтра начинается.

Я знал. Двадцать третьего июня — дата, которую я помнил из той жизни. Три года после начала войны, день в день. Жуков выбрал эту дату намеренно или совпало — не знаю. Но совпадение говорящее.

— Знаю. — Где будете в первые дни. — Здесь, в штабе. По карте. Если нужно в дивизию — скажете. — Хорошо. — Малинин. — Да. — Письмо Сереброва я прочитал. — Что он написал — если хотите сказать. — Он написал, что я — именно тот.

Малинин кивнул.

— Он писал то, что думал. Серебров не льстил. — Знаю. — Значит — именно тот. — Видимо.

Я поднялся.

— Малинин. — Да. — Про книгу — я думал. — И? — Напишу. Не знаю когда, не знаю как. Но — попробую. — Хорошо. — Не обещаю, что выйдет. — Я не требовал обещания. — Тогда — просто скажу, что думал. — Этого достаточно.

В последние три дня перед двадцать третьим я объехал восьмую и двенадцатую дивизии — те самые, по которым у меня были вопросы к командирам полков.

Восьмая первая: Стасюк, командир полка в восьмой дивизии. Сорок лет, вроде опытный. Я его принял спокойно — поговорили, прошли по позициям. К вечеру я понял, что Малинину я написал правильно. Стасюк знал устав наизусть и действовал по нему точно. В стандартной ситуации он хорош. В нестандартной — растеряется. Наступление под Жуковым будет полно нестандартных ситуаций.

Я написал Малинину одну страницу. Без злобы, просто по факту.

Буравцев в двенадцатой оказался другим. Он был нестандартным — своим умом, но хаотичным. Координация у него была плохая не от равнодушия, а от избытка идей, которые он не успевал оформить в приказы.

Я провёл с ним два часа. Не учил — помогал структурировать. К концу второго часа у Буравцева на столе лежал простой лист с тремя пунктами на каждый тип ситуации по стыкам. Не метод — памятка.

— Буравцев. — Да. — Это не полная схема. Это минимум, чтобы не потерять нить в первые часы. — Это мне подходит. — Когда нить не потеряете — можете сворачивать памятку. — Я её в карман положу. — Хорошо.

На выходе Огурцов ждал. — Сёма. — Я. — Буравцев не плохой. — Видно было. — Ты следил. — Я всегда слежу.

Я сел в машину.

— Сёма. — Я. — Ты за три недели видел пятнадцать командиров в деле. Что скажешь. — Скажу одно. — Слушаю. — Они все разные. Но большинство думает правильно. — Большинство — это сколько. — Двенадцать из пятнадцати. — Это много. — Это потому что — три года учились. Война — хороший учитель. — Жестокий учитель. — Жестокий. Но хороший.

Я молчал.

— Серёж. — Я. — Я тебе что-то скажу. — Слушаю. — Я в сорок первом думал, что война кончится через год. В сорок