Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Я закрыл глаза.

Спал.

Глава 7

Малинин дал мне список пятнадцати дивизий и три недели.

Три недели — это было мало. У Конева на двенадцать дивизий ушёл месяц. Но здесь работа другая: дивизии обкатанные, им не нужен метод с нуля. Нужна точечная настройка по стыкам — именно то, что я уже умел делать быстро.

Я начал с карты. Жукову готовил удар по группе армий «Центр» — белорусская группировка немцев, которая с сорок первого стояла как скала. Этот удар должен был пройти одновременно по нескольким направлениям, сходящимися, с целью окружить и уничтожить. По масштабу — больше, чем Корсунь. Больше, чем Сталинград.

Это я знал из той жизни. В нынешней — только угадывал по тому, как двигались части, как перегруппировывались штабы, какие разговоры шли в коридорах Малинина.

Первую дивизию — двести шестую стрелковую — я объехал в тот же день, как получил список.

Командир оказался полковник Веретенников, немолодой, с Финской. Он принял меня без удивления, без энтузиазма — привычный к инструкторам тип.

— Подполковник Ларин. — Веретенников. — Что хотите. — Стыки. — Какие именно. — Все. Слева, справа, с артиллерией.

Веретенников поднялся, подошёл к карте.

— Слева — восемнадцатая гвардейская. Справа — сто двадцать четвёртая. С артиллерией — дивизион приданный, я их с мая знаю. — Кто у вас на стыках координирует? — Адъютант по связи. — Один человек на два стыка? — Один. — Это слабо. — Это то, что есть. — Если я предложу решение — примете? — Посмотрим.

Час спустя у нас был план. Веретенников принял без споров, но и без восторга — как рабочую меру. Это был тот тип командира, с которым хорошо работать: он не мешает, но и не горит. Результат будет устойчивым.

Я переехал к следующей.

К концу первой недели я прошёл семь дивизий.

Огурцов ездил со мной. В каждой дивизии он быстро находил старшину, а через старшину — понимал настроение бойцов. Не официальное, а настоящее. Каждый вечер он мне говорил одну фразу — что-нибудь вроде «в третьей дивизии люди устали, но держатся» или «в шестой — молодёжи много, но сержанты опытные, это хорошо». Это было точнее любого рапорта.

Среди этих семи был один трудный случай.

Сто восемнадцатая стрелковая, командир генерал-майор Прокопов. Немолодой, с тремя орденами, выглядит уверенно. Принял меня хорошо, показал карту, всё объяснил. Стыки у него, по его словам, отлажены.

Я попросил посмотреть лично. Он согласился.

Мы объехали. Стыки были на бумаге. Связные группы числились в штабном журнале, но на левом фланге, где соседом стояла сто сорок вторая, никакой реальной координации не было. Командир левофлангового полка с командиром правофлангового полка сто сорок второй не общались. Вообще. С мая.

Я спросил Прокопова об этом осторожно. — Генерал. На левом фланге у вас связная группа к сто сорок второй по журналу с апреля. Последний доклад — пятнадцатого мая. Почему перестали? — Я проверю. — Буду благодарен.

К вечеру выяснилось: в мае два командира — мой и соседний — поспорили из-за разграничительной линии, с тех пор не разговаривали. Оба считали, что правы. Никто не доложил выше.

Я попросил Прокопова организовать встречу обоих. Прокопов вздохнул, но позвал.

Встреча была короткой. Я не встревал. Просто сидел и слушал, как два полковника выясняют разграничительную линию. Когда они замолчали, не придя к выводу, я сказал одно: — Товарищи. Через три недели начнётся. Разграничительная линия, которую вы не можете согласовать, стоит вашим людям жизни в первый же день. Это достаточный аргумент, чтобы договориться сегодня?

Они переглянулись. Договорились за двадцать минут.

Прокопов после сказал мне тихо: — Подполковник. Как вы это сделали. — Я ничего не делал. Я спросил об аргументе, который они оба понимали. — Я мог так же. — Могли. Но вы слишком близко стояли. Им было важно, что вопрос задал посторонний.

Прокопов кивнул. — Приедете после войны — скажу вам то же самое о себе. — Приеду.

На пятый день я встретил Бережного.

Я знал, что он где-то на этом фронте. По последним сведениям — генерал-майор, командир корпуса. Но в каком именно — не знал. Увидел его случайно: он стоял у карты в штабе Малинина, когда я туда заехал с промежуточным отчётом.

— Серёжа. — Бережной.

Мы обнялись. По-сталинградски, как всегда.

— Ты теперь тут. — С десятого июня. А ты — корпус. — Корпус. С марта. — Какой. — Двадцать восьмой стрелковый. В него входит восемнадцатая гвардейская. — Твоя дивизия. — Уже не моя. Новый командир — Ставицкий, полковник. Хороший. — Скучаешь. — По дивизии скучаю. Корпус — другое. Больше бумаг, меньше земли под ногами. — Ты Жукова видел? — Видел. Один раз. Он меня знает по Курску. — Хорошо знает. — Хорошо.

Мы отошли в сторону от карты, встали у окна.

— Серёжа. — Я. — Иваньковский жив? — Жив. Я его в апреле видел. Не пьёт. — Хорошо. — Дёмин в Москве. — Знаю. Он мне писал. — Пишет? — Пишет. С мая начал. Говорит, скучно в госпитале, пишет всем подряд.

Я улыбнулся.

— Это хороший признак. — Очень хороший.

Бережной посмотрел на меня внимательно.

— Серёжа. Ты изменился. — В чём. — В лице. Спокойнее. — Устал, может. — Не устал. Спокойнее. Это другое.

Я думал.

— Бережной. Я принял кое-что в мае. — Что. — Что май сорок четвёртого — не Берлин. — Ты об этом говорил в декабре сорок третьего. На Новый год у Иваньковского. — Говорил. Но принял только в мае. — Это долго. — Это было нужное долго. — Понимаю.

Он помолчал.

— Серёжа. У меня к тебе одна просьба. — Слушаю. — В мой корпус — зайди. Не по плану Малинина, просто — зайди. Там у меня в двадцать второй дивизии проблема с одним комполка. Я сам не справляюсь — слишком близко стою. — Когда. — Через два дня. После твоих семи дивизий. — Хорошо. — Серёжа. — Я. — Спасибо. — Не за что.

Через два дня я был у Бережного в корпусе.

Проблемный командир полка оказался подполковник Гущин — лет сорока, угрюмый, с тяжёлым взглядом. Я его с первых же минут понял: это