Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— И за Городище.

— Нашёл по архиву. Это не сложно, если знать, что искать.

— Всё равно.

Зыкин помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— Я вам одно хочу сказать. Личное.

— Слушаю.

— Я с Коневым с сорок второго. Двух лет ещё не прошло. За эти два года я много видел людей, которые к нему приходили. Командиры, операторы, приезжие из Москвы.

— Да.

— Вы первый, кого он позвал в ту комнату с двумя стаканами.

Я смотрел на Зыкина.

— Это так важно.

— Это очень важно. Я там был один раз за два года. По особому случаю.

— По какому.

— Когда он мне про сына сказал. В сорок третьем.

Я молчал.

— Зыкин.

— Да.

— Вы с ним — близки.

— Я его адъютант. Это особое положение.

— Я понимаю.

— Я вам это говорю не для того, чтобы вы почувствовали себя отмеченным. Я говорю, чтобы вы понимали: Конев — человек, который не показывает. Когда показывает — это настоящее.

— Я понял.

— Хорошо.

— Зыкин.

— Да.

— Я приеду к Коневу после войны.

— Я знаю.

— И — к вам в Калугу.

— Адрес у Огурцова.

— У Огурцова.

Мы кивнули друг другу.

Я пошёл к нашему бараку.

* * *

Огурцов собирался. У него было немного — вещмешок, кисет, тетрадь с его именами. Он всегда собирался быстро. За три года привык.

— Сёма.

— Я.

— Конев звал меня в ту комнату — с двумя стаканами чая.

Огурцов поднял голову.

— Это первый раз?

— Зыкин говорит — да.

— Хорошо.

— Ты знал про эту комнату.

— Зыкин рассказывал в декабре.

— Когда.

— Когда мы здесь появились, в октябре. Он мне сразу рассказал про штаб — что и как. Это по-старшинский так делается: сначала знаешь территорию.

— Ты и Зыкин — спелись быстро.

— Мы одинаковые.

— Да.

Я сел на свою пустую уже койку. Матрас голый, вещи собраны.

— Сёма.

— Я.

— Скучать не будешь по Конева штабу?

— По людям буду. По штабу — нет. Штаб — это место. Место не жалко.

— А Зыкин.

— По Зыкину буду. Хороший человек.

— Ты ему сказал.

— Сказал вчера.

— Что.

— Что было рядом находиться. И — что у меня в деревне есть знакомые его краёв. Я ему написал адрес одного мужика в Калужской — если будет до меня надобность связаться.

Я смотрел на Огурцова.

— Сёма. Ты выстраиваешь свою сеть.

— Это не сеть. Это люди, с которыми мне было хорошо рядом. Я их не теряю.

— Как я свою тетрадь.

— Немного другое, но похоже.

— Хорошо.

— Серёж.

— Я.

— Игнатов во дворе.

— Пошли попрощаемся.

Мы вышли.

Игнатов стоял у машины — той самой, нашей. В двенадцать он нас довезёт до станции, потом машина останется при Конева штабе. У Жукова будет своя, новая.

— Игнатов.

— Подполковник.

— Спасибо.

— Не за что.

— Вы хорошо нас возили.

— Старался.

— Кузьмин. Корень. Под Уманью — по раскисшей дороге — никуда не съехали.

— Я дорогу знаю.

— Знаете. После войны — адрес мой у Огурцова.

— Знаю.

— Не пропадайте.

— Не пропаду.

Огурцов пожал Игнатову руку. По-крепкому. Игнатов кивнул — тоже крепко.

Мы вернулись внутрь, взяли вещи. В двенадцать сели в машину.

* * *

Дорога к Жукову заняла трое суток.

Поездом до Киева, потом на оперативной машине Жукова — нас встретили на вокзале, офицер связи с предписанием и машиной. Офицер связи был молодой, лейтенант, чёткий. Назвал своё имя, проверил наши документы, сел за руль.

В машине Огурцов достал свои бумаги с именами.

— Серёж.

— Я.

— Я готов. Диктую.

— Давай.

Я открыл тетрадь. На последних чистых страницах. Это будет его раздел — Огурцов, Семён Иванович, деревня Кубышево, Алтайский край. Его список.

— Первый. Рядовой Трофимов Михаил Степанович, тысяча девятьсот двадцать второй год, деревня Верхние Лапти, Рязанская область. Погиб в июле сорок первого, под Брестом, в первый день.

— Он в первый день погиб.

— В первый день. Рядом с нами в теплушке сидел. Когда бомба упала, накрыло.

— Я помню. Я его не записал тогда.

— Я помню. Поэтому начинаю с него.

Я написал.

— Второй. Рядовой Гоголев Пётр Алексеевич, год не знаю. Из Белоруссии. Мы его подобрали в лесу, под Брестом, он был раненый, шёл трое суток. Фамилию назвал сам. Умер на третьи сутки, как мы его несли.

— Это до Капустина.

— До Капустина. Мы его под берёзой оставили, когда он умер. Я помню берёзу.

— Я тоже.

— Третий. Сержант Никитин Алексей Васильевич, тысяча девятьсот восемнадцатый год. Командир отделения у Рудакова. Погиб в августе сорок первого, под Вязьмой.

Так мы ехали два часа. Огурцов диктовал — ровно, без пауз, без лишних слов. Иногда добавлял деталь — «он смеялся громко», «он любил папиросы без фильтра», «он был высокий, с рыжей бородой». Я записывал всё.

К концу второго часа в тетради прибавилось восемьдесят четыре имени.

— Сёма.

— Я.

— Это больше, чем ты говорил.

— Я думал — около ста. Пока диктовал, выходит меньше.

— Восемьдесят четыре.

— Достаточно.

— Некоторых ты помнишь очень подробно.

— Я всех помню. Просто некоторых — с деталями, некоторых — только лицо.

— Это три года.

— Три года.

— Сёма.

— Я.

— Ты никогда не говорил, что носишь их в голове.

— Ты не спрашивал.

— Я думал, ты живёшь настоящим.

— Я живу настоящим. Но прошлое — рядом. Оно не мешает.

— Как ты держишь их, не путаясь.

— Как ты держишь свои. Каждый отдельно. Каждый на своём месте. Это просто память.

— Не просто. У меня тетрадь, у тебя — ничего.

— У меня голова. Это надёжнее тетради.

— Тетрадь не горит.

— Голова тоже не горит, если за ней следить.

Лейтенант-водитель ехал молча, не вмешивался. Я заметил, что он иногда смотрел в зеркало — не на дорогу, на нас. Потом отводил взгляд.

— Лейтенант.

— Да, товарищ подполковник.

— Слышите, что мы диктуем.

— Слышу.

— Вас это не тревожит.

— Нет.

— Почему.

— Потому что это правильно. У