Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

видимо, взрослые. Икона в углу.

— Татьяна Андреевна?

— Татьяна Андреевна.

— Я был у Ивана в санбате в марте, незадолго до смерти. Он передавал вам кое-что.

— Что.

Я достал кольцо. Положил на стол.

— Обручальное.

Она посмотрела. Не плакала.

— Я думала, потеряли. У нас было два — одно у него на пальце, одно у меня. У меня цело. Я не знала, на нём ли осталось.

— На нём оставалось. Шмыгалёв снял после смерти.

— Спасибо.

Я положил рядом записную книжку.

— Это его. Двести девятнадцать имён. Тех, кого он помнил с июня сорок первого.

Татьяна Андреевна взяла. Открыла. Посмотрела.

— Я знала, что он вёл.

— Знали?

— Знал, мне рассказывал в письмах. Но не показывал.

— Сейчас у вас.

— У меня.

Она закрыла, положила на стол рядом с кольцом.

— Подполковник.

— Да.

— Иван о вас писал.

— Что писал.

— Что вы — необычный. Что он не знает, что в вас за этим. Но что доверяет.

Я молчал.

— Это было главное, что он мне написал о вас. В декабре сорок второго. После Бекетовки.

— Это было давно.

— Это было.

Она смотрела на меня.

— Подполковник. Я не задаю вопросов. Иван не любил, когда я задаю.

— Спасибо.

— Не за что.

Помолчали.

— Татьяна Андреевна.

— Да.

— Если что-то понадобится, моя записка. Я после войны буду где-то рядом с Москвой. Сейчас перевожусь к Жукову, но связь с Москвой будет.

— Что мне понадобиться.

— Не знаю. Может, ничего. Но если понадобиться — спросите.

— Я не люблю просить.

— Знаю. Но если понадобится — спросите. Это моё.

— Хорошо.

Я встал.

— Подполковник.

— Да.

— Иван сказал, у вас тоже тетрадь.

— У меня тоже.

— Сейчас сколько.

— Около пятисот, с его двумястами девятнадцатью.

— Это вы продолжаете его.

— Я продолжаю своё. Его — переписал в свою, не отдельно.

— Хорошо.

— Татьяна Андреевна.

— Да.

— Я после войны заеду.

— Заезжайте.

— Не как формальность.

— Я понимаю.

— Хорошо.

В коридоре стоял Огурцов.

— Сёма.

— Я.

— Поехали.

— Поехали.

Мы вышли на улицу. Майский московский воздух. Огурцов закурил.

— Серёж.

— Я.

— Как она.

— Крепкая. Как Анна Тимофеевна.

— Они все одинаковые в этом.

— Знаю.

— Серёж.

— Я.

— Это вторая мать.

— Не мать. Жена.

— Жена. Но того же типа.

— Того же типа.

— Сколько ты будешь к таким ездить.

— Сколько успею.

— Я считаю до конца войны может быть десять.

— Может десять. Может больше.

— Если по одной в месяц, до конца войны двенадцать-тринадцать.

— Это, может, и норма.

— Это норма.

Помолчали.

— Сёма.

— Я.

— Завтра — Жуков.

— Завтра — Жуков.

— А потом — Багратион через пять-шесть недель.

— Знаю.

— Огурцов.

— Я.

— Май кончается.

— Кончается.

— Берлина не было.

— Не было.

— И не будет.

— Не будет в этом мае.

— И всё.

— И всё.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж.

— Я.

— Ты сегодня спокойнее.

— Знаю.

— Май отпустил.

— Отпустил.

— Это хорошо.

— Это хорошо.

Мы пошли к машине Корнеева. Москва шла мимо. Май сорок четвёртого года, тёплый, мирный по виду. В трамваях люди ехали на работу. У ларька стояла очередь за хлебом.

В моей внутренней мерке прошло три года и месяц.

Берлина не было.

Но впереди — был.

Глава 6

Десятого июня я прощался с Коневым.

Он принял меня в восемь утра. Не в рабочем кабинете — в маленькой комнате рядом, где стоял его письменный стол, старый, с потрескавшимся лаком. Там он иногда работал один, без адъютантов. Сюда он меня и позвал.

На столе стоял чай. Два стакана. Это было — необычно. Конев обычно пил один. Два стакана значили — разговор.

Я сел.

— Подполковник.

— Так точно.

— Сегодня уезжаете.

— Сегодня.

— Машина в двенадцать.

— Знаю.

— Тогда у нас два часа.

— Два часа.

Конев взял стакан. Я тоже.

Помолчали.

— Ларин.

— Да.

— Я хочу сказать кое-что. Не служебное.

— Слушаю.

— Я вас принял в октябре прошлого года. Вы были подполковником, я был командующим фронтом. Это был деловой приём.

— Да.

— Сейчас я хочу сказать, что за восемь месяцев вы изменили мой штаб.

— Я работал с дивизиями.

— Не только. Вы изменили — стиль. Кузьмин снят. Бабкин держит. Хохлов стал другим командиром. Самойлов выстоял под Манштейном. Это ваше.

— Это наше.

— Хорошо. Наше.

Конев отпил чай.

— Ларин.

— Да.

— Я узнал про вашего Серкова. Про Нечаева и Ноздрина.

— Откуда.

— Зыкин. Он мне говорит всё, что считает нужным.

— Зыкин — незаменимый человек.

— Незаменимый.

Пауза.

— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём.

— Слушаю.

— После войны. Когда кончится.

— Да.

— Приедьте сюда. Ко мне. Не служебно — как человек к человеку.

Я смотрел на него.

— Конев.

— Да.

— Это неожиданная просьба.

— Я знаю. Я не первый раз за жизнь прошу людей о чём-то личном. Но — нечасто.

— Я приеду.

— Зыкин знает мой адрес в Москве. После войны буду там.

— Хорошо.

— И — вот что. Зыкин нашёл место, где лежит мой сын.

Я молчал.

— Сёла Городище, Сталинградская область. Там братская могила. По спискам — есть.

— Я съезжу.

— Я знаю, что съедете. Именно поэтому — говорю.

— Когда.

— Когда придёт время. Не сейчас, война идёт. Но в голове держите.

— Буду держать.

Конев поставил стакан. Встал. Я встал тоже.

— Ларин.

— Да.

— Берегите Огурцова.

— Берегу.

— Он вас бережёт лучше, чем вы его. Это заметно.

— Я знаю.

— Тогда — до свидания.

— До свидания, Конев.

Мы пожали руки. По-простому, без церемоний. Конев держал секунду дольше обычного. Потом отпустил.

Я вышел.

* * *

В коридоре Зыкин стоял у окна.

Не у стола — у окна. Смотрел на улицу. Это было не его место. Я понял — ждёт.

— Зыкин.

— Подполковник.

— Спасибо — за всё.