Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

class="p1">— В Москву. К жене покойного полковника Шукшина. Передать кое-что от него.

Калюжный посмотрел на меня.

— Это раньше Конева не делалось.

— Не делалось.

— Почему сейчас.

— Потому что Шукшин умер в марте, я в Москву по службе не ехал тогда, не мог совместить. Сейчас перед переводом удобно. Если поедете в Москву через четырнадцатого числа, у меня будет лишний день.

— Один день.

— Один день.

— У Конева бы попросили?

— У Конева попросил бы.

— Тогда я разрешу.

— Спасибо.

— Не за что.

Калюжный помолчал.

— Подполковник.

— Да.

— У меня вопрос личный.

— Слушаю.

— Вы к Жукову уходите.

— С пятнадцатого.

— Это повышение.

— По должности — да.

— Огурцов с вами.

— Огурцов со мной.

— А Игнатов.

— Игнатов — шофёр фронтового штаба. У меня его не будет на новом месте, скорее всего.

— Не знаю, как там у Жукова.

— Я тоже не знаю. Но мой шофёр должен быть штатный по новой линии.

— Игнатов жалко.

— Знаю.

— У него что в планах после.

— Я не знаю. Я ему обещал связаться после войны.

Калюжный кивнул.

— Я Игнатова перепишу в собственный штат при отъезде Конева. Он со мной останется.

— Спасибо, Калюжный.

— Не за что. Он хороший шофёр.

— Лучший.

К Игнатову я подошёл в гараже после обеда.

Он мыл свою машину. У него была привычка мыть машину сам, даже когда был штатный мойщик.

— Игнатов.

— Подполковник.

— У меня известие.

— Знаю. Уезжаете.

— Откуда знаешь.

— В штабе все слышали к утру.

— Сёма что-нибудь говорил?

— Сёма не говорил. Но я по нему понял ещё вчера.

— Как.

— Он стал прощаться с людьми. Старшина Кравцов вчера у него час сидел. Зыкин сегодня. Это значит, скоро уезжаете.

— Игнатов.

— Да.

— Калюжный тебя берёт в свой штат после отъезда Конева.

— Знаю.

— Когда узнал.

— Калюжный мне сказал час назад.

— Это хорошо.

— Хорошо.

— Я бы тебя взял к себе, но у Жукова свой шофёр будет.

— Знаю.

— Когда война кончится, найди меня.

— Где искать.

— Я не знаю где. Если в Москве — в Минобороны или в Академии. Если не в Москве — спроси у Дёмина в Москве, он будет знать.

— Хорошо.

— Игнатов.

— Да.

— Я тебя в тетради не пишу, потому что ты живой и я надеюсь, ты живым останешься.

— И я надеюсь.

— Если что — Калюжный знает, передаст.

— Знаю.

Я смотрел на Игнатова. Он стоял в фартуке поверх гимнастёрки, держал тряпку. Простое крестьянское лицо, серые глаза, привычка молчать. С июня сорок третьего рядом со мной, год без двух недель. Тысячи километров за рулём.

— Игнатов.

— Да.

— Спасибо.

— Не за что.

— Будем встречаться.

— Будем.

Я кивнул, пошёл.

Двенадцатого мая мы вылетели в Москву.

Не на машине, а самолётом — Конев распорядился за день до отъезда. У него были связи в авиации фронта. Самолёт был военно-транспортный, тесный, но быстрый. Огурцов летел в первый раз. Поначалу вцепился в скобку рукоятки, потом — постепенно — расслабился.

— Сёма.

— Я.

— Как.

— Не страшно. Просто непривычно.

— Это нормально.

— Я в первый раз — над землёй.

— Я знаю.

— Серёж.

— Я.

— Высоко.

— Высоко.

— А вниз — далеко.

— Далеко.

— Я смотрю и думаю. У моих в Кубышево всю жизнь — две версты от деревни до соседней. Я сейчас полтонны металла надо мной и под мной, лечу триста километров в час. Это — мир другой.

— Это мир другой.

— Я не привыкну к этому.

— Не нужно привыкать. Один раз слетал, и слетал.

— Один раз — точно.

— У Жукова летать ещё придётся.

— Тогда два раза.

— Может, и больше.

— Тогда не «не привыкну». Тогда «постепенно».

— Постепенно.

Я смотрел в иллюминатор. Внизу шли поля, перелески, реки. Украина в мае сорок четвёртого года, освобождённая, восстанавливающаяся. С высоты она выглядела ровной и чистой. Ничего не показывало, что здесь два года назад была война.

Я подумал — это мой третий полёт в этой жизни. Первый — на тот свет от трухлявого столба в Раменском. Второй — обратно в красноармейца Ларина в теплушку под Брест. Третий — сейчас, на «Дугласе» в Москву.

Тот столб был летом сорок третьего по моей внутренней мерке. А по этому миру — четырнадцать месяцев. Скоро будет три года. Три года я в этой жизни.

Это уже не вторая, не пересадка. Это уже жизнь.

В Москве нас встретил адъютант Жукова.

Майор лет тридцати пяти, аккуратный, с папкой. Я его никогда раньше не видел.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.

— Меня зовут майор Корнеев. Я ваш связной от штаба Жукова до прибытия в часть.

— Понятно.

— У нас сейчас машина. Сначала отвезём вас в гостиницу.

— У меня день свободный до завтра.

— Я знаю. Жуков сказал «не торопить».

— Я хочу заехать по личному делу.

— Куда.

— Адрес в Чистом переулке. Жена покойного полковника Шукшина.

Корнеев записал.

— Отвезём.

— Спасибо.

Огурцов сел впереди, с Корнеевым и шофёром. Я сзади. Москва за окном была — Москва. Май, тепло, у людей в одежде — наконец нет шинелей. Деревья зелёные. На улицах больше людей, чем зимой.

Это уже не Москва декабря сорок первого, и не Москва апреля сорок третьего. Это Москва мая сорок четвёртого. Которая уже знает, что война скоро кончится.

— Серёж.

— Я.

— Москва другая.

— Знаю.

— Ходят как мирные.

— Почти.

— Это хорошо.

— Это хорошо.

К Шукшиной мы подъехали через час.

Чистый переулок, дом четырнадцать. Старая московская квартирка на третьем этаже. Я поднялся, постучал.

Открыла женщина лет пятидесяти. В платье, без платка. Седые волосы коротко стрижены. Лицо спокойное.

— Я подполковник Ларин. От Ивана Васильевича.

Она помолчала.

— Заходите.

Я зашёл. Огурцов остался в коридоре, по моему знаку. Это был разговор, в котором мне нужно было быть одному.

В квартире — две комнаты, кухня. Скромно. На стене — фотографии: молодой Шукшин в форме, Шукшин уже постарше с женой, дети — двое, мальчик и девочка, оба,