Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

— Я знаю. Я читал каждое письмо.

— Я догадывался.

— Некоторые я Жукову показывал.

— Я не знал.

— Сейчас знаете. Жуков читал про Бекетовку, про Курск, про Иваньковского. Ваши записки — не только к Сереброву ходити.

Я помолчал.

— Малинин.

— Да.

— Серебров был для меня важным человеком.

— Я знаю.

— Он умер в декабре. Я не успел.

— Он знал это. Он мне писал в ноябре — «Ларин приедет после войны, я не доживу, но пусть знает, что я понимал».

Я смотрел.

— Он написал?

— Написал. — Малинин достал из ящика конверт. — Это вам. Он просил передать лично. Я держал с декабря.

Конверт был простой. «Ларину» — написано рукой Сереброва. Узкий почерк, в каждой букве — точность.

— Спасибо.

— Не за что.

— Я прочитаю позже.

— Понимаю.

Малинин убрал ящик. Помолчал. Потом:

— Ларин.

— Да.

— Я скажу вам ещё одну вещь. Не про Сереброва. Про вас.

— Слушаю.

— Я в апреле сорок третьего хотел вас в Генштаб. Вы отказались. Я тогда думал — вы ошибаетесь. Сейчас — не думаю.

— Что изменилось.

— Я видел, что из вас вышло в поле. Вы с одной дивизии перешли на корпус, потом на группу фронтов. Это движение, которое в Генштабе невозможно — там другой рост.

— Горизонтальный.

— Горизонтальный. Да. Вы бы стали хорошим аналитиком. Может быть, очень хорошим. Но — вы бы стали аналитиком, не тем, кем стали.

— Чем я стал.

— Человеком с тетрадью. Это специальность, которой у нас больше нет.

— У Шукшина была.

— У Шукшина была. Но Шукшин умер. Вы живёте.

— Пока.

— Пока. Это достаточно.

Он взял карандаш, покрутил в пальцах. Это была его манера думать — Малинин всегда держал что-нибудь в руках.

— Ларин. Я хочу попросить вас кое о чём. Не сейчас. После войны.

— Слушаю.

— После войны — напишите. Не рапорт. Книгу. Про то, что вы видели. Про метод, который вы несли. Про людей в тетради.

— Это — большая просьба.

— Я знаю. Я не требую. Прошу.

Я думал.

— Малинин.

— Да.

— Я не знаю, получится ли.

— Не знаю и я. Но — попробуйте. Если не выйдет книга — хотя бы записки. Я читал ваши записки два года. Это уже почти книга.

— Это служебные письма.

— Это записки думающего человека на войне. Разница небольшая.

Я смотрел на него.

— Малинин.

— Да.

— Я подумаю.

— Этого достаточно.

Малинин взял папку.

— К делу.

— Слушаю.

— Список дивизий, с которыми будете работать — вот. — Папка на столе. — Пятнадцать. Три недели до начала операции. Это сжато.

— Я работал быстрее. У Конева за месяц — двенадцать дивизий.

— Здесь — иначе. Здесь дивизии обкатанные. Не форсированное обучение нужно, а — точечная настройка.

— Понял.

— Основное — стыки. Жуков вам уже говорил.

— Говорил.

— Хорошо. Тогда — завтра начинаете.

— Так точно.

— Вопросы?

— Один. Огурцов при мне — с доступом на любой уровень?

— С любым. Жуков подписал.

— Хорошо.

— Свободны.

Я взял папку. Вышел.

* * *

В нашей комнате — нас разместили вдвоём, как обычно — Огурцов лежал на койке, смотрел в потолок.

— Сёма.

— Я.

— Как тебе здесь.

— Непривычно.

— Чем.

— Масштаб. У Конева — всё понятно. Здесь — слышно, как большая машина крутится.

— Это фронт под Жуковым.

— Другой.

— Другой.

Я сел за стол. Положил конверт Сереброва перед собой.

— Сёма.

— Я.

— Малинин дал мне письмо от Сереброва. Он написал в ноябре, до смерти.

Огурцов приподнялся.

— Ты откроешь сейчас.

— Сейчас.

Я открыл конверт.

Один лист. Убористый почерк Сереброва, каждое слово аккуратно.

'Ларин. Я пишу это в ноябре, потому что не уверен, что доживу до вашего приезда. Не потому что пессимист — просто реалист. Лёгкие сдают.

Я хочу, чтобы вы знали несколько вещей.

Первое. Когда я вас встретил в пуще в сорок первом, я написал рапорт. В рапорте была фраза о том, что вы — не тот, кого вписали в книгу. Я эту фразу не оговаривал служебно и не раскрывал. Это было моим решением, и я его не жалею. Зуев был прав, когда просил не задавать вопросов. Я выполнил его просьбу.

Второе. Вы выбрали поле вместо Генштаба. Это правильно. Я бы тоже выбрал поле на вашем месте. Кабинет для тех, кто устал от людей. Вы от людей не устали.

Третье. Блокноты Зуева. Они у меня. После моей смерти они перейдут к Малинину, с инструкцией передать вам после войны. Там двадцать два блокнота. В одном из них — та незаконченная фраза. Я её не дочитал за него. Вы тоже не обязаны. Но она будет у вас. Делайте с ней что хотите.

Четвёртое. Личное. Мне было хорошо работать с вами, даже заочно. Это редкость — когда человек, которому доверяешь бумаги, оказывается именно тем, кем кажется по бумагам. Вы именно тот.

Серебров.'

Я прочитал дважды. Положил.

— Сёма.

— Я.

— Он написал про Зуева. Блокноты будут у Малинина.

— После войны возьмёшь.

— После войны.

— Что ещё.

— Что я — именно тот.

Огурцов помолчал.

— Серёж.

— Я.

— Ты давно это знаешь.

— Знаю. Но приятно, когда такой человек подтверждает.

— Да. Приятно.

Помолчали.

— Серёж.

— Я.

— Ты сейчас — у Жукова. Это последнее место перед Берлином.

— Да.

— После Жукова — Берлин.

— После Жукова — Берлин.

— Сколько времени.

— До Берлина — год примерно. До операции Жукова — три недели.

— Три недели до начала.

— Три недели.

— Я готов.

— Я тоже.

Огурцов лёг обратно. Стал смотреть в потолок.

Я тоже лёг.

Думал.

За день я простился с Коневым, встретился с Жуковым, увидел Малинина, получил письмо Сереброва.

Это было много для одного дня. Может быть, слишком много. Но все эти события были нужными — каждое на своём месте.

Цепочка с Капустина и до Жукова. Три года. Много людей.

Все они сделали меня тем, кем я сейчас был.

За окном — белорусское лето. Июнь, тепло, вечерело. Где-то далеко слышна