Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

с соседом. Восстановили за шесть часов, но шесть часов — это немцы успели перегруппироваться на одном участке. Я записал в блокнот: «вторая дивизия, третий день, стык с двадцать первой, задержка шесть часов, причина — смена командира связной группы в бою, замену не предупредили». Это была системная ошибка, не личная. Малинину я сказал об этом коротко: нужна инструкция, что делать при гибели связного командира. Малинин кивнул, передал по линии.

Через два дня инструкция вышла по всему фронту.

Это было новым для меня ощущением. Раньше я говорил командиру конкретной дивизии — и он применял у себя. Теперь я говорил Малинину — и это шло на весь фронт. Масштаб другой. Скорость другой.

Огурцов в тот день вечером сказал: — Серёж. — Я. — Ты сегодня что-то написал — и оно пошло по всем дивизиям. — Да. — Это та самая школа, которую ты хотел. — Не совсем. В школе учат. Здесь — исправляют ошибки. — Исправляют ошибки — тоже учат. — Верно.

За эти дни я выезжал в дивизии четырежды. Не по плану — по запросам. Малинин звонил и говорил: «Ларин, вот такая ситуация, съездите посмотрите». Я ехал, смотрел, говорил командиру одно-два слова, возвращался.

Один раз приехал к Гущину.

Его полк в первые три дня потерял больше других — немцы на его участке держали крепче. Бережной мне передал записку: «Гущин держит. Молча. Боюсь за него». Я поехал.

Гущин стоял у карты один, когда я вошёл. Увидел меня, не удивился. — Подполковник. — Гущин. — Я знал, что приедете. — Откуда. — Бережной написал. Что беспокоится.

Я сел. Он сел напротив. — Гущин. Как. — Держимся. Потеряли много. — Кого. — Командира первого батальона. Двух ротных. Взводных — не считал ещё. — Как вы сами. Долгая пауза. — Я держусь. — Я вижу. — Это — как со Сазоновым было. — В каком смысле. — Когда Сазонов погиб — я тоже держался. Полтора года. Видимо, это моё.

Я смотрел на него. Гущин был — не сломанный. Сжатый. Разница тонкая, но она есть.

— Гущин. — Да. — Ваши потери — первые три дня. Сейчас темп упал? — Упал. — Потому что немцы откатываются. — Откатываются. — Тогда — тяжёлое позади. — Надеюсь. — Не надейтесь. Смотрите на карту. Карта говорит — откатываются.

Гущин посмотрел на карту. Кивнул. — Карта говорит. — Значит — позади. — Значит.

Я встал. — Гущин. — Да. — Вы продержались. — Я знаю. — Сазонов бы сказал то же самое. — Не знаю, что он бы сказал. — Я не знал его. Но — судя по тому, что вы держите его полк полтора года — он бы сказал.

Гущин смотрел. — Спасибо, подполковник. — Не за что.

Двадцать восьмого июня Витебск пал.

В штабе это прошло тихо. Не торжество, не речи. Малинин сделал отметку на карте. Жуков кивнул. Офицеры продолжили работать. Это был хороший признак — когда победы принимают как рабочий результат, а не как повод остановиться.

Огурцов в тот же день нашёл меня у карты. — Серёж. — Я. — Витебск. — Знаю. — Это что значит. — Это значит, что группа армий «Центр» больше не цельная. Скоро начнут окружать по частям. — До Минска сколько. — Десять-двенадцать дней, если темп не упадёт. — Это быстро. — Это очень быстро.

Огурцов помолчал. — Серёж. — Я. — Я хочу одно сказать. — Слушаю. — Я слежу за картой с начала. Каждый день. — Знаю. — Я вижу, как стрелки идут. — И? — И я понял, что ты говоришь три года про метод. Что он должен работать без тебя. Вот он работает. — Да. — Это приятно смотреть? — Это самое приятное, что я видел за три года. — Хорошо.

Четвёртого июля освободили Минск.

В тот же день Жуков собрал штаб на короткое совещание. Не поздравительное — планирование следующего этапа. Минск взят, но немцы уходят на запад, в сторону Польши. Нужно преследовать.

После совещания Жуков задержал меня. — Ларин. — Да. — Вы хотите что-нибудь сказать по операции. — По первой части — нет. По второй части — есть. — Говорите. — Преследование тяжелее прорыва. В прорыве все знают задачу. В преследовании задача меняется каждый день. Стыки снова разойдутся — темп высокий, дивизии растянутся. Нужна точечная работа снова. — Вы готовы. — Готов. — Тогда — выезжайте с завтра. Список дивизий — у Малинина. Другой список, уже на втором этапе.

Я вышел от Жукова. В коридоре Огурцов. — Ну. — Выезжаем завтра. — Снова дивизии. — Снова. — Хорошо.

Мы выезжали утром пятого июля.

Я уложил вещмешок — у меня всегда было мало вещей. Тетрадь в нагрудный карман. Планшет через плечо. Больше ничего важного.

Огурцов уже ждал у машины. Новый водитель — не Игнатов, другой. Фамилия Дубов, молодой, молчаливый, хороший водитель.

— Сёма. — Я. — Шабалин поедет с нами? — Нет. Шабалин у Малинина остался. — Жаль. — Он передал свой список.

Я посмотрел. — Свои имена — отдал? — Отдал. Я к нему вчера вечером зашёл. Он продиктовал. Восемнадцать человек. — Ты записал. — Записал в твою тетрадь, на последних страницах.

Я взял тетрадь. Открыл конец. Там, убористым огурцовским почерком — восемнадцать строк. Имена, звания, даты, места.

— Сёма. — Я. — Ты делаешь это сам теперь. — Делаю. — Без моей просьбы. — Без. — Это хорошо. — Я знаю.

Дубов завёл мотор. Мы тронулись.

За окном шла освобождённая Белоруссия. Июльское утро, тепло. Дорога мимо сожжённых деревень, мимо полей с воронками, мимо одиноких печных труб там, где до войны стояли дома. Это всё я уже видел на Украине. Здесь — то же самое, только севернее и гуще лес.

Огурцов смотрел в окно. Молчал.

Через полчаса он сказал: — Серёж. — Я. — Помнишь — ты говорил, что хочешь в пущу заехать. По дороге.

Я помнил. Беловежская пуща — то место, через которое мы выходили из окружения в июле сорок первого. По карте — недалеко от нашего маршрута.

— Помню. — По дороге будет? — По дороге. Через Брест пойдём примерно туда же. — Значит, заедем. — Заедем. — Хорошо. — Хорошо.

Помолчали.

— Серёж. — Я. — Три года назад мы из неё шли пешком.