Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

втором думал — ещё год. В сорок третьем перестал думать о годах. Сейчас — опять думаю. — Что думаешь. — Что в этот раз — правда. — В каком смысле. — Что через год — кончится. — Это предчувствие. — Это знание. — Хорошо.

Вечером двадцать второго июня я вышел на улицу.

Огурцов рядом. Белорусское лето — тёплое, с запахом трав и сосен. Небо светлое, как бывает в эти широтах в июне — сумерки долгие, почти до полуночи светло.

Три года назад в этот самый час Ларин Сергей Иванович ехал в теплушке к Брестской крепости. В двух шагах от него сидел молодой деревенский парень с кисетом. Потом — бомба. Потом — лес.

С тех пор — три года.

Я не смотрел назад — это была привычка с лета сорок первого. Но сегодня — оглянулся один раз.

Не на физическое прошлое. На внутреннее.

Июнь сорок первого — теплушка, лес, Капустин, Огурцов.

Декабрь сорок первого — Можайск, первый орден, Зуев с незаконченной фразой.

Сталинград, Бекетовка, Курск, Украина, Молдавия.

Тетрадь в кармане — теперь не просто моя. Общая.

Огурцов рядом закурил. Первая за вечер.

— Серёж. — Я. — Три года. — Три. — Я думал — не доживу до трёх. — Знаю. — Сейчас — доживу до конца. — Откуда знаешь. — Предчувствие. — Хорошее. — Хорошее. — Это надёжный источник. — Надёжный.

Помолчали.

— Сёма. — Я. — Завтра начинается. — Знаю. — Большое. — Очень большое. — Самое большое из всего, что было. — Возможно. — Ты боишься. — Нет. — Почему.

Огурцов подумал.

— Потому что три года я боялся конкретного. Взрыва рядом, осколка, плена. Сейчас — не боюсь конкретного. Слишком долго рядом со смертью, привык. А абстрактного я никогда не боялся. — Абстрактного — это что. — Это вот это. — Он кивнул куда-то в сторону фронта. — Большая операция, непонятный исход. Это я не могу бояться — я не знаю формы, которой бояться. — Это мудрость. — Это деревенское. У нас в деревне не боялись зимы в целом. Боялись конкретного дня, когда дрова кончатся. — Хорошо. — Хорошо. — Сёма. — Я. — Я рад, что ты со мной. — Я знаю. — Я это часто не говорю. — Я знаю и это. — Говорю сейчас. — Слышу.

Огурцов докурил. Бросил окурок.

— Серёж. — Я. — Идём спать. Завтра — работа. — Идём.

Мы вошли внутрь.

За стенами — белорусская ночь. Тёплая, тихая. Последняя тихая ночь перед тем, как двадцать три июня начнётся артиллерийская подготовка, которую слышно будет за сотню километров.

Я лёг.

Спал.

Глава 8

Двадцать третьего июня в четыре утра началась артиллерийская подготовка.

Я не спал. Огурцов рядом тоже не спал — лежал с открытыми глазами, слушал. Первые залпы пришли издалека, с севера, потом с юга, потом — отовсюду. Через минуту звуки слились в одно низкое гудение, которое шло не снаружи, а изнутри — через землю, через стены, через грудь.

Огурцов сказал: — Серёж. — Я. — Это громче Сталинграда. — Мне кажется, да. — Это хорошо. — Это хорошо.

Мы оделись, пошли в штаб.

Малинин уже был за картой. Жуков стоял у телефонов, слушал. Офицеры связи у аппаратов. Карта покрыта стрелками — четыре одновременных удара, сходящихся в разных точках. Северный — на Витебск. Восточный — на Оршу. Южный — на Бобруйск. Центральный — на Минск. Одновременно по всем направлениям.

Я подошёл к карте. Встал рядом с Малининым, не мешая.

К семи утра пришли первые сводки. Прорыв на витебском направлении. На орше пока вязко. Под Бобруйском — прорыв шире, чем ожидали.

Малинин обернулся ко мне. — Ларин. Орша. — Да. — Там у нас вторая и восьмая дивизии стоят на стыке. Восьмая — это ваш Стасюк? — Стасюк. — Я думал, вы рекомендовали его заменить. — Рекомендовал. Решение было за Жуковым. — Жуков оставил. Времени не было. — Понятно.

Малинин посмотрел на карту. — Если на орше вязко — это может быть Стасюк. — Может быть. Может быть — немцы там укрепились сильнее. По разведке это допускалось. — Допускалось. — Тогда — ждём.

Я отошёл к окну. Наблюдал. За три недели работы с дивизиями я знал каждую точку на этой карте изнутри. Восьмая у Орши — Стасюк по уставу, без инициативы, под сильным давлением может поплыть. Вторая у Орши — Каменев, крепкий, мы с ним не работали по времени, но по репутации — надёжный. Если Каменев держит — Стасюк продержится рядом.

К десяти — орша сдвинулась. Не так быстро, как Витебск, но сдвинулась.

Я выдохнул. Огурцов за спиной сказал тихо: — Серёж. — Слышал. — Держат. — Держат.

К концу первого дня прорыв на всех четырёх направлениях был подтверждён.

Витебск практически окружён. Бобруйск — то же самое. Орша и Минск — идут глубже, в темпе. Немецкая группа армий «Центр» начала рассыпаться не по частям — сразу.

Жуков провёл вечернее совещание. Коротко, двадцать минут. Я не участвовал — слушал из угла.

— Темп держать. Три часа на отдых, потом — дальше. Пока у них не восстановилась связь — давить.

Все вышли. Жуков остался, посмотрел на меня. — Ларин. — Товарищ маршал. — Вы сегодня у карты стояли весь день. — Да. — Что видели. Я думал. — Видел, как работает то, что три года закладывалось. — Конкретнее. — Стыки держат. Я три недели на них работал. Сегодня — они держали без меня. Никто не звонил за советом, никто не путался в координации. Это значит — прижилось. — Это значит, что вы сделали своё. — Это значит, что они сделали своё.

Жуков кивнул. — Идите отдыхать. — Так точно.

Операция шла двадцать три дня.

Первую неделю я провёл в штабе. Не потому что нечего было делать в поле — потому что у карты я видел то, чего не увидел бы в одной дивизии. Малинин это понял сразу и оставил меня при себе.

Карта каждые два часа менялась. Стрелки двигались на запад. Медленнее там, где немцы успели укрепиться, быстрее там, где наши дивизии шли в темпе и не теряли стыков.

Стыки держали. Это было главным наблюдением первых дней.

Не везде — у второй дивизии под Оршей на третий день потеряли координацию