Отсюда и до победы 3 - Василий Обломов

Мимо прошла старая женщина. Медленно, в пальто с оторванной пуговицей, несла в руках стопку книг — откуда-то раскопала. Шла куда-то. Куда — непонятно. Может, сама не знала.

Огурцов смотрел ей вслед.

— Серёж. — Я. — Она несёт книги. — Да. — Зачем. — Не знаю. Может — это всё, что осталось. — Может — это то, что стоило спасти.

Я смотрел на неё. Она свернула за угол, пропала.

— Сёма. — Я. — Ты сказал, что Берлин снимет Варшаву. — Сказал. — После того, что мы здесь видим, — ты всё ещё так думаешь. — Думаю. — Объясни. — Серёж. Снять — не значит исправить. Снять — значит, что это больше не будет. Берлин — это конец. После конца Варшав не будет. Это и есть снять. — Ты уверен, что не будет. — После Берлина — не будет. — Откуда знаешь. — Предчувствие.

Я смотрел на него.

— Хорошее. — Хорошее.

Обратно ехали молча.

Варшава оставалась сзади — в пыли, в серой зимней дымке.

Огурцов всю дорогу смотрел в окно. Не говорил ничего. Я тоже. Дубов вёл.

Через час я сказал: — Сёма. — Я. — Я хочу съездить к ещё одной семье. Скоро. — Чьей. — Не из тетради. Для Конева. — К сыну Конева. — Да. Зыкин сказал место — Городище, под Сталинградом. Это далеко, до конца операции не успею. Но — после. — Хорошо. — Конев ждёт этого. — Конев не ждёт. Он не просил. — Не просил. Но — он сказал мне место. Это — знак. — Знак.

Огурцов посмотрел на меня.

— Серёж. — Я. — Ты стал другим. — В чём. — Ты раньше ездил к семьям из тетради. Теперь — ещё к тем, кого просят. Тихо, без слов просят. — Это расширилось. — Расширилось. Это хорошо. — Хорошо. — Серёж. — Я. — После войны — будешь это делать. Долго. Это твоя работа после. — Может быть. — Точно. Я знаю. — Откуда. — Потому что ты не умеешь останавливаться, когда нужно.

Я усмехнулся.

— Это упрёк. — Это наблюдение. — Хорошее наблюдение. — Спасибо.

К первому февраля 1-й Белорусский вышел к Одеру.

Это была граница Германии.

Малинин сказал мне об этом утром, показал карту — стрелки дошли до линии реки, остановились. Плацдармы начали захватываться.

Я смотрел на карту.

Германия.

С одной стороны реки — мы. С другой — то, откуда всё началось. За этой рекой — Берлин.

До Берлина по карте было около восьмидесяти километров.

Малинин сказал: — Ларин. — Да. — До Берлина — три месяца, может меньше. Зависит от весны. — Я понимаю. — Ваша работа в этот период. — Стыки. То же, что всегда. — Правильно. Но — ещё одно. — Слушаю. — Когда войдём в Берлин — я хочу, чтобы вы были рядом. Не в дивизии. Рядом. — Хорошо. — Жуков тоже так считает. — Жуков сказал? — Жуков сказал: «Ларину быть при штабе до самого конца».

Я смотрел.

— Малинин. — Да. — Это — много. — Это правильно. — Спасибо. — Не за что.

Я вышел от Малинина.

В коридоре Огурцов.

— Ну. — До Берлина — три месяца. Мне велено быть при штабе до конца. — Это Жуков. — Жуков. — Хорошо. — Хорошо.

Мы пошли по коридору.

— Сёма. — Я. — Три месяца. — Три. — Мы дойдём. — Дойдём, — сказал Огурцов без сомнения. — Я ж говорил.

За окном — польский февраль. Серый, холодный. Одер где-то на западе, за горизонтом.

Берлин за Одером.

Конец за Берлином.

Тетрадь в кармане.

Идём.

Глава 13

В феврале я приехал к Тарасову.

Не по делу — просто заехал. Его полк стоял на плацдарме у Одера, в районе Кюстрина. Это было — сложное место. Плацдарм маленький, немцы давили с трёх сторон. Полк держал правый фланг уже три недели.

Тарасов встретил меня у штабного блиндажа. Полковник теперь — погоны новые, зимние, чистые. Лицо — похудевшее, под глазами круги. Три недели на плацдарме дают о себе знать.

— Серёж. — Тарасов.

Мы пожали руки. По-старому, крепко.

— Как ты. — Держимся. — Плацдарм? — Держим. Плохо, но держим.

Мы зашли внутрь. Блиндаж был тёплый — хорошая печка, Тарасов умел обустраиваться. На столе карта, кружка чая, блокнот с записями.

Я сел.

— Тарасов. — Я. — Как люди. — Устали. Три недели без смены. Но — держатся. — Сержанты. — Сержанты хорошие. Я их сам отбирал — по тому, как ты учил. — Как я учил. — Смотрел, кто думает, не кто исполняет. Это твоё. — Это наше. — Хорошо, что наше.

Он налил мне чаю. Сел напротив.

— Серёж. — Я. — Ты давно не был в полку. — Давно. С Багратиона виделись у Бережного, потом — мельком в сентябре. — Я знаю. Дёмин пишет мне. — Дёмин тебе пишет? — Пишет. Раз в месяц. Я ему отвечаю.

Я смотрел на него.

— Тарасов. Ты с Дёминым переписываешься. — С декабря. Когда он в госпитале был. Я написал первый. Он ответил. Так и пошло. — Что пишет. — Что выздоровел, что в Москве, что Полина рядом. Что хочет на фронт — но врачи не пускают до весны. — До весны — это уже скоро. — Скоро. Может, война раньше кончится, чем его пустят. — Может.

Помолчали.

— Серёж. — Я. — Ты про Берлин — что думаешь. — Думаю — апрель. Может май. — Это скоро. — Очень. — Я доберусь. — Доберёшься.

Тарасов посмотрел на меня — ровно, без театральности.

— Серёж. Ты говоришь «доберёшься» уверенно. — Уверенно. — Откуда уверенность. — Из того, кем ты стал. Тарасов сорок первого не доберётся до Берлина. Тарасов сорок пятого — доберётся. — Это разные люди. — Это один человек с разным опытом. — Ты веришь в опыт. — В опыт и в везение. — Везение — это не метод. — Нет. Но оно есть.

Тарасов улыбнулся. Это была его редкая улыбка — быстрая, почти незаметная.

— Серёж. — Я. — Я рад, что ты заехал.