Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 - Евгений Алексеев

боец, знаете в совершенстве два европейских языка. Вы автогонщик и мотогонщик. И прекрасный аналитик. Вы были с инспекционной поездкой в восточном Берлине и там сумели раскрыть несколько преступлений, перед которыми берлинская полиция оказалась бессильна. Вы спасли Эриха Хонеккера и он вас наградил высшей наградой — Герой ГДР.

— Я не ездил с инспекционной поездкой в ГДР. Я приехал туда по приглашению советника ГДР по культуре, чтобы показать спектакль по Брехту. Который поставил вместе с моими учениками. А то, что я помог полиции, так это случайность.

— Случайность, господин Туманов, частный случай закономерности. Вы как математик это знаете. И да, вы ещё талантливый музыкант.

— От меня-то вы что хотите? — поинтересовался я. — Улики вы нашли, изобличили меня. Ну передавайте все в суд. Или у вас суда для шпионов не полагается?

— Вы так уверены в себе? Думаете, КГБ или Штази узнает, где вы, и вытащит? Нет. Это полностью засекреченное место, где держат таких, как вы. Никто не узнает. А нужно нам от вас признание. Перед камерой вы расскажите, что вы приехали в Германию ради шпионажа. Сдадите всех ваших агентов.

— Еще чего. Ничего я не буду говорить. Тем более перед камерой. Вы меня что пытать будете? И что будете использовать? Методы гестапо или НКВД?

Только сейчас я заметил, как напрягся мой следователь. Подвигал челюстью и уже совсем другим тоном отчеканил:

— Вы зря так ведёте себя, Туманов. Мы с вами не шутим.

— Я понял. Кстати, а как мне вас называть?

— Зовите меня Гансом.

— О! Прелестно! Ганс. Может, лучше фриц? Так мне, русскому, привычней.

Впервые я увидел, как раздражённо немец сжал зубы, злобно сверкнули глаза. Это длилось лишь пару секунд, он взял себя в руки, и лицо обрело обычное выражение.

— Ганс, — я сделал акцент на имени. — На кой черт мне признаваться? Подтверждать ваше идиотское обвинение? Вы меня за дурака держите?

— Если вы сдадите остальных шпионов Штази и КГБ, всю резидентуру, — отчеканил он. — Вам скостят срок. Очень сильно.

— Во-первых, никаких агентов я не знаю. Вы можете проверить меня на полиграфе, или вон — возьмите «сыворотку правды». Во-вторых, я не верю ни одному вашему слову. То, что вы схватили меня у отеля, вкололи какую-то фигню, от чего я потерял сознание. Привезли в какое-то тайное место говорит о том, что вы действуете незаконно.

— Я надеюсь, что вы передумаете, — сказал немец.

Сделал жест охраннику, и тот заставил меня встать и вывел в коридор, провёл до камеры. И я услышал за спиной, как поворачиваются ключи в замке. Уселся на табуретку, и задумался. Положение моё виделось как абсолютно безнадёжное. Что я мог сказать этому Гансу? Максимум, что меня завербовали как информатора. И сделал это Юрген Ланг. Но наверняка эти спецы уже проверили это. Хотя, конечно, если бы я реально кого-то знал, никого бы не сдал. Но проводить время в тюрьме, даже в такой неплохой, как эта, мне совершенно не хотелось. Но у меня внутри шевелился червячок сомнения, что немцы хотели, чтобы я сдал какую-то резидентуру. Не дураки же они? Уж выяснили, что ни с кем я в контакт не вступал. И может быть, они хотят меня завербовать? Но как они поверят мне? Что я вот так соглашусь?

Хотя я старался говорить с этим Гансом с иронией, скрывая свои чувства, но не испытывал никакого страха, только злость и досаду, что меня опять закатали в тюрьму. И меня мучила одна мысль очень сильно — сдала ли меня Хельга этим немцам? Почему она стала так холодно ко мне относиться? Что хотела сказать напоследок? То, что она могла успеть сообщить обо мне по телефону, пока я обходил залы в Старой Пинакотеке, я понимал. Но что она могла сказать? Что я обожаю машины? Черт возьми, если бы я знал, что это станет уликой против меня⁈

На следующий день после прогулки в бетонном «мешке», закрытом сеткой, охранник не отвёл меня в камеру обратно, а привёл в бассейн. Длинное помещение абсолютно без окон, с невысокими потолками, в грязно-жёлтой гамме — стены отделаны керамической пожелтевшей плиткой, три дорожки на двадцать пять метров, трёхметровая вышка. Несколько ярусов трибун с пластиковыми красными креслами. Запах резины, хлорки, человеческих тел, казалось, въелся в плитки навечно. Здесь меня поджидал ещё один персонаж, крепкий мужчина лет сорока-сорока пяти, в белом халате, наброшенном на офисный костюм, но в кедах. Лицо с благородными чертами, маленький рот, выступающий волевой подбородок, и «греческий» нос — длинный, без ложбинки между лбом и спинкой носа.

— Переоденьтесь, господин Туманов, — приказал он по-немецки, не представившись. — Проведём несколько тестов.

Охранник отвёл меня в раздевалку, где на скамейке возле открытого шкафчика были выложены плавки. Я стащил свою арестантскую робу, бросил рядом и надел плавки.

Когда мы вернулись, мужчина сказал уже более мягко:

— Сто метров, четыре круга. Любым стилем.

Я прыгнул в воду, немного ополоснулся, вылез на бортик и посмотрел на моего «тренера», который держал в руках секундомер.

— На старт, — бросил он. — Начали!

Я прыгнул в воду ласточкой, и довольно лениво проплыл до конца бассейна, но потом взял азарт, и я ускорился. И когда вылез на бортик, ощутил, как приятно гудят мышцы. Доктор взял меня за запястье, посмотрел на секундомер. И вынес вердикт:

— Средне. Вы плыли на уровне олимпийского рекорда, а пульс у вас всего семьдесят. Вы можете лучше.

— А зачем стараться, доктор? Вы что из меня хотите сделать бойца спецназа?

— Для себя надо стараться. Для себя. У вас хорошая спортивная форма, но вы ленитесь. Вместо кубиков на животе уже вырос жирок.

— В Германии вкусное пиво, — ухмыльнулся я.

— Это верно. Но здоровье превыше всего. Попробуем иначе.

Он сделал жест охраннику, который стоял с другой стороны бассейна. И тот ушёл, вернувшись с мужиком, ниже меня ростом, но шире в плечах, с будто бы нарочито рельефными бицепсами. Узкий таз, хорошо развитые ноги. И голова абсолютно голая, как бильярдный шар. Короткая мощная шея без предупреждения, переходящая в затылок. Он лениво осмотрел меня с ног до головы, двигая челюстями — видно жевал резинку.

— Гельмут, с этим господином вам надо проплыть двести метров. Пожалуйста, на старт.

Немец сплюнул на ладонь кусок жвачки, аккуратно опустил в ведро около скамеек. И подошёл