Назад в СССР: Классный руководитель. Том 6 - Евгений Алексеев

стало невесомым, чужим, сознание отключилось, помутилось зрение. И вернувшись на грешную землю, я уже почувствовал, как Хельга лежит рядом, но наклонилась надо мной, напряжённо вглядываясь в моё лицо, и в глазах я заметил промелькнувший страх.

Увидев, что я открыл глаза, она сама впилась мне в губы. Оторвавшись, тяжело дыша, погладила по волосам, провела по шее, груди.

— Все хорошо? — я взял ее руку, поднёс к своим губам, прижал, ощущая как-то особенно остро и сильно аромат ее влажной кожи.

— Да, все было замечательно, только ты как будто отключился. Замер, вытянулся.

— Да, у меня такое бывает. Когда мне хорошо.

Я высвободился из ее объятий, присел на кровати. Ощущая по-прежнему в голове туман, во всем теле — слабость. Потом не выдержал, упал на спину, вглядываясь в потолок.

— Ну что, много на меня компромата наснимали? — вырвался у меня вопрос.

И я повернул голову и бросил ироничный взгляд на Хельгу. Она широко улыбнулась и ответила:

— Ты думаешь, я тебя сюда привела, чтобы завербовать? Да? Ах ты, негодяй! — схватила меня за нос и чуть потянула из стороны в сторону.

— Ну а зачем тебе русский язык? — я сжал ее пальцы в своих, оторвав от носа, и прикоснулся губами.

— Ты не поверишь, если я тебе скажу! — воскликнула она звонко.

Потом улеглась рядом, наклонилась надо мной и стала проводить пальчиком по моему лицу, шее, груди, и вновь возвращаться.

— Ты влюбилась в русского мальчика? — предположил я.

— А вот и нет! Ты будешь смеяться. Я хотела прочесть русскую классику в оригинале. Толстого. Понимаешь?

— О господи! — почти простонал я. — Что иностранцы находят в этом графомане⁈ Его же читать невозможно. Эти длиннющие фразы, с кучей эпитетов, определений. Повторяется, забывает сам с чего начал.

— Ты не любишь Толстого? — ее глаза, ещё блестевшие от удовольствия, которое мы получили вместе, расширились от удивления.

— Нет. Я люблю Толстого, но Алексея. А не Льва.

— А есть ещё Алексей? А кто это?

— Красный граф. Он родственник Льва Толстого, но писал гораздо приятнее. «Хождение по мукам». «Пётр Первый». А вообще я русскую классику терпеть не могу. Там все страдают, мучаются, размышляют и ни хрена не делают. Я люблю американских писателей. Фенимора Купера, Джека Лондона, Марка Твена. Борьба. Сопротивление. А не размышления. И страдания. Ты читала «Анну Каренину»? Женщина влюбилась в красавца и бросилась из-за любви к нему под поезд.

— Олег! — Хельга закатила глаза. — Ну совсем не такой там примитивный смысл. Ну ты же умный человек. А говоришь такие глупости.

— Ладно, глупости — не глупости, — бросил я с досадой. — А нам надо идти на встречу с остальной группой.

— Мы успеем, — Хельга взяла с тумбочки маленькие в золотистом корпусе часики, взглянула. — Есть время перекусить.

— Ну да. Они там небось зависли в этом магазине.

Мы оделись и спустились вниз, в маленькое кафе, с несколькими столиками, стойкой с официантом, у которого заказали кучу крендельков, пирожные и кофе. И я с удовольствием потягивал этот горячий, ароматный напиток, возвращаясь к нашей близости, боясь спросить Хельгу понравилось ли ей, или она осталась разочарована.

— Олег, ты совсем не похож на русского, — задумчивые слова Хельги заставили меня вздрогнуть.

— А на кого я похож?

— На европейца.

— А ты что хорошо знаешь русских? Сюда небось из Союза редко ездят?

— Да, редко. Но меня привлекают, когда приезжает какой-то политик, или артисты.

— А ты каждого обрабатываешь?

— Олег! Ну перестань! Да, меня пытались завербовать. Но я отказалась.

— Почему?

— Потому, что во главе этой конторы стоит нацист, — черты лица Хельги словно окаменели, глаза сузились, и это не казалось игрой. — И там половина работает нацистов. Ты бы смог работать с людьми, когда ты знаешь, что один из них опустил рычаг гильотины? На которой погиб твой родственник.

— Хельга, но ведь ты не знала своего дядю, — мягко возразил я.

— Да. Не знала. Но знала моя мать, она ненавидит нацистов. И передала эту ненависть мне. И не будем об этом, — она мягко положила свою руку на мою. — Допей кофе и пойдём посмотрим на твои любимые машины. У нас ещё есть время.

Мы добрались до музея BMW, прошли через вращающиеся двери под здоровенной чашей. Хельга и здесь взяла общий допуск для группы, и мы прошли внутрь. Естественно, мне сразу бросилось в глаза, насколько в 21-м веке будет все иначе. Исчезли интерактивные экраны, и все автомобили, созданные после 1978-го года. Остался целый коридор с авиационными двигателями. И проходя мимо, я смотрел на самолёты, где использовали эти моторы, и представлял, как я бы сам сидел за штурвалом этих летательных аппаратов. Отсюда моя жажда скорости — желание полёта осталось.

С Хельгой мы перешли в зал, где демонстрировались модели, начиная с самой первой, схожей с Модель Т от Генри Форда. Красного цвета. Первая модель Форда тоже вначале была выкрашена в красный цвет, я даже купил такую, уменьшенную копию, которую выпустили к 100-летию создания этой машины. Но потом Форд решил использовать черную краску. А вот BMW выпускали роскошные машины в 1930х, выкрашенные в красный цвет. Они так эффектно разъезжали по улицам старого Мюнхена.

Я увидел и тот самый спорткар, который разбил, чтобы спасти Эльзу Дилмар. Постоял рядом с ним. Хельга ничего не рассказывала о машинах, я сам читал тексты, прикреплённые на стойках рядом.

Мы вышли в круглый зал, где были выставлены кабриолеты и родстеры. И я заметил, что фирменным знаком компании, кроме самого шильдика, являлась решётка-бабочка, она меняла форму, но так и осталась навечно фирменным знаком.

— Ты так увлечён этими машинами, — в голосе Хельги звучало скрытое раздражение, что удивило меня.

— Любой мужчина будет увлечён этим.

— Но ведь у вас в стране трудно купить машину. И разнообразием они не отличаются.

Я запнулся, не зная, что ответить моей спутнице. Разумеется, в Союзе машина была роскошью, и люди стояли за ней лет десять в очереди, получали открытку, ехали в магазин. И не могли даже выбрать цвет. И зачастую покупали с дефектами,